Изображения страниц
PDF

* * *раниченным монархом. Но отсюда опять-таки не следует, что я его причисляю * Государям Восточного ТИПа. При таком подходе А. Н. Сахаров мог еще с большим основанием сослаться на *******}ю мною мысль о том, что главное отличие русского абсолютистского госу* " государства периода царствования московских царей состоит в том, что ****тает быть деспотией, вернее только деспотией». По логике моего оппонен"г"9 прямое доказательство того, что я московских царей зачисляю в восточные "ы. Но деспотия — это одно, а восточная деспотия — нечто совсем другое. В дальнейшего текста статьи А. н. Сахарова становится понятным, почему он при"д"не то, в чемя совершенно неповинен. Оказывается, все дело в содержании, которое вкладывает А. Н. Сахаров в поня} }ная деспотия». В его представлении это просто-напросто сильная, жесто* *р*ническая власть. И именно с этой позиции он отметает обвинение Ивана *** но преемников в «восточном деспотизме, «за „восточную деспотию",— пинет А. Н. Сахаров,— Принимаются правление Ивана IV и явно неуверенные режимы Федора Ивановича и Бориса Годунова». «Преимущественное внимание обращают на }ричнины и в стороне остаются другие этапы долгого царствования Грозного. Между тем все его правление представляет собой, на наш взгляд, не „восточную десстию", а отчаянную, ведущуюся с переменным успехом борьбу за окончательную *}дизацию государственной власти» (стр. 113). Далее указывается на обраще*: Ивана IV за помощью к Избранной Раде и письмо к королеве Елизавете с прось* 9 политическом убежище. Что же касается опричнины, то хотя она и была чрез: **чайножестокой, но это также говорило «скорее не о силе, а о слабости центральнои власти». И т. д. Итак, тезис первый гласит, что Иван IV не мог быть восточным ** по той простой причине, что власть его была на протяжении многих лет достаточно слабой. * 4торой тезис посвящен жестокости. «Между „восточной деспотией" Ивана IV и **.** восточной деспотией" Елизаветы Английской разница не так уж велика» } 114). Стюарты так же жестоко подавляли мятежную знать, как и опричники. Во Франции "Трализация государства «также отмечена всеми чертами „восточного дес} (стр. 115). Далее перечисляются людовик xi, Карл VIII, Людовик XII и Франциск I, которые своими жестокостями ничуть не уступали тому же Ивану IV. Вывод **Рашивается сам собой. Поскольку указанных королей никто никогда не *лял в «восточные деспоты» (что является абсолютно правильным), а их методы ***ения в принципе ничем не отличались от методов правления Ивана Грозного, то Последний, Следовательно, тоже не был и не мог быть «восточным деспотом». Такое представление о сущности восточного деспотизма выглядит несколько упро. *но. Если бы все дело сводилось к тому, на что указывает А. Н. Сахаров, проблемы Запад—Восток вообще бы не существовало. Дело не в жестокостях и слабостях. Кстати, на востоке мы имеем массу примеров слабых правителей, свергаемых одиы * другим, а, с другой стороны, правителей сравнительно гуманных. От этого восточНая деспотия не Переставала быть восточной деспотией. }ое отличие восточной деспотии от деспотии европейской состоит в том, что * "на причиной и выражением застойности восточного общества. Общественный }ежде всего государственный строй Индии, Китая и др., его специфика, о которой, "ественно, здесь не место говорить, были таковы, что делали невозможным развитие этих стран по европейскому образцу. Говоря несколько упрощенно, в этих стра} не мог возникнуть капитализм европейского типа как органическое продолжение }чествующего развития. Единственное исключение, правда, очень большое, пред}яет Япония, тем не менее оно не отменяет указанной закономерности. Восточ*й абсолютизм не мог эволюционировать в буржуазную монархию, а европейский, *}ом числе и русский, мог. Вот в чем, на мой взгляд, принципиальная разница между абсолютизмом Петра I и, скажем, китайской монархией XVIII в. Петр сделал свою "рану европейской, потому что, несмотря на ряд родственных черт русской деспотии * азиатской, основное содержание было другое, делавшее ее в конечном итоге Евро"ой, а не Азией. Именно эту идею я выразил в тезисе, что русская абсолютная монар} это такая феодальная монархия, которая обладает способностью в силу внутренней природы Эволюционировать в буржуазном направлении. Пользуюсь случаем разъ*Снить, что в словах «внутренняя природа» нет ничего мистического: под этим я "нимаю совокупность национальных, внешнеполитических, географических, культур* и прочих факторов отечественной и стории, которые и обусловили ее сходство ""}ие от Западной Европы. «Но легко заметить,— пишет по этому поводу А. Л. Шапиро,— что внутренняя }да абсолютистской монархии, которая делает ее способной превращаться в бур}4зную монархию, в определении А. Я. Авреха как раз и не определена» (стр. 76). Иначе говоря, А. Я. Аврех не показывает конкретно, в чем состоит эта «внутренняя *рода». Этот упрек сам по себе совершенно справедлив. Но в том-то и дело, что }ять на этот вопрос не под силу не только одному, но и десятку историков. Это } ко всей исторической науке он и решается совокупными усилиями советских "Риков, и настоящая дискуссия тоже представляет шаг в решении этой задачи. Мне очень приятно было прочитать, что А. Н. Сахарову показалась «интересной но не бесспорной мысль, высказанная А. Я. Аврехом и поддержанная А. Л. Шапиро и М. П. Павловой-Сильванской о крестьянстве как „опоре" абсолютистской монархи: в России» (стр. 117). Однако он тут же делает оговорку, заявив, что берет слов «опора» в кавычки, поскольку вкладывает в него «несколько иной смысл», чем перс численные авторы. Соглашаясь, что самодержавие действительно опиралось на кре стьян, используя его темноту и царистские иллюзии, А. Н. Сахаров объясняет дале смысл своего расхождения с А. Я. Аврехом следующим образом. «Исторический ла радокс" как раз и заключается в том, что, поддерживая в известной мере централи зованную, а позднее абсолютистскую монархию идеологически и психологи чески (именно в этом смысле мы и склонны понимать „добровольный" характер этой поддержки, решительно не соглашаясь с А. Я. Аврехом относительно характери стики русского крестьянства как массовой социальной опоры абсолютизма) являясь вынужденной опорой самодержавия в материальном отношении (налоги, по винности, рекрутские наборы, кадры для крепостной промышленности и т. д.), рус ское крестьянство вместе с тем каждым своим социал ь н ы м антикрепостнически" действием выступало против абсолютизма» (стр. 117). Век живи, век учись. Ни при каких обстоятельствах мне не пришло бы в голову что мои слова о том, что крестьянство являлось массовой социальной опорой само державия, могут быть так истолкованы. Это чистый курьез. Смысл моих слов очен: прост. У существующего режима имеются самые разные опоры: армия, полиция, цер ковь, тот или иной класс, наконец, народ. Класс, прослойка, народ — понятия социаль: ные. Поэтому всякое указание на поддержку со стороны тех или иных групп населе ния всегда будет означать, что существующий строй опирается на ту или иную соннальную группу, тот или иной соц и а л ь н ы й слой. Никакого другого значения это указание иметь не может. Рассуждения А. Н. Сахарова о социальной поддержке в смысле какого-то социального действия я, откровенно говоря, вообще не понимаю, не могу представить конкретно, что это может означать. Поэтому, когда мы говорим, что самодержавие опиралось на поместное дворянство, то тем самым говорим также что дворянство было ссциальной опорой царизма, ибо дворянство — это класс. Но эта социальная опора не была массовой, потому что, как известно, помещики — класс сравнительно малочисленный. Когда я писал, что «ни одно государство не может существовать без массовой социальной базы» (стр. 90), центр тяжести у меня лежал в слове «массовой», а не «социальной», что и подчеркнуто специально разрядкой. А. Н. Сахаров почему-то эту простую вещь истолковал самым замысловатым об разом. Кстати говоря, если поверить ему, что крестьянство поддерживало царизм только «идеологически и психологически» (в противовес социальной поддержке?), то это как раз означает активную, добровольную поддержку, а не пассивную. На самом деле крестьянство поддерживало самодержавие именно пассивно, по формуле: «до бога высоко, до царя далеко». Власть царя от бога и, следовательно, вечна. Царя надо поддерживать потому, считал крестьянин-реалист, что тут ничего не поделаешь — это вечный институт. Иначе говоря, он до поры до времени не представлял себе, что мо. жет быть в стране иная форма правления. Таким образом, вступившись за русских крестьян, А. Н. Сахаров неожиданно сделал их большими царистами, нежели они были в действительности. Любой научный спор требует соблюдения определенных условий. Один из не достатков настоящей дискуссии был уже мной отмечен выше. Он порожден стремле: нием некоторых историков как можно менее определенно и четко формулировать свою позицию. Высказанный тезис тотчас же ослабляется одной или несколькими оговор: ками. Наука от этого явно проигрывает. В самом деле, как прикажете быть, когда ваш оппонент одновременно заявляет: «Я за равновесие» и «Я против равновесия»? Спор заходит в тупик и дальнейшее его продолжение становится невозможным. Другой недостаток такого же свойства. Тот или иной автор, получив возраже: ния на ряд своих утверждений, эти возражения полностью игнорирует и продолжает повторять свои аргументы в прежнем победоносном тоне. Типичным примером в этом отношении могут послужить умолчания М. Я. Волкова. В своей статье я высказал мысль, что тезис, согласно которому в XVII в. шел одновременный, параллельный поступательный процесс вызревания капиталистического уклада и развития и укрепления феодально-крепостнической системы, методологи? ски несостоятелен. Правильно или неправильно это утверждение — другой вопрос. Но оно направлено против одного из основных тезисов сторонников раннего капитализм" и, следовательно, его никак нельзя было оставлять без ответа. Однако М. Я. Волков придерживается на этот счет другого мнения. «Параллельно с распространением и укреплением феодально-крепостнической системы хозяйства и формированием кре: постнического класса — дворян,— пишет он,— развивался иной процесс» (стр. 92). Да лее идет описание этого «иного процесса», который, как не трудно догадаться, в изу бражении М. Я. Волкова фигурирует в качестве «зачатков капитализма». А замечание А. Я. Авреха? Ноль внимания, его для М. Я. Волкова не существует.

Главными аргументами М. Я. Волкова по части «зачатков капитализма» являюгся его ссылки на развитие транспорта, характер кожевенной и солеваренной промышленности и т. п. Эти доводы он повторяет из статьи в статью. Но еще около четырех лет тому назад Н. И. Павленко подверг эти аргументы обстоятельному критическому разбору, доказывая их несостоятельность *, *. Казалось бы, из одного соображения престижа М. Я. Волков должен был бы дать ответ своему оппоненту. Ничего подобного он не сделал и в рассматриваемой статье пишет о транспорте и прочем так, как будто Н. И. Павленко вообще не существует на свете. Превращение научной дискуссии в серию монологов грозит ей полным параличом. Особое и притом весьма печальное место в смысле приемов ведения полемики в настоящей дискуссии занимает статья А. М. Давидовича и С. А. Покровского. Здесь мы имеем дело с совершенно сознательным искажением взглядов оппонента, с приписыванием ему того, что он никогда не утверждал и не могутверждать. Главная манипуляция, которую проделали А. М. Давидович и С. А. Покровский с моей статьей, состоит в том, что они приписали мне в качестве основной посылки мысль, будто я русский абсолютизм считаю не феодальным, а буржуазным государством. Всякий, кто хотя бы бегло ознакомился с моей статьей, мог легко убедиться, что утверждение А. М. Давидовича и С. А. Покровского ничего общего с действительностью не имеет. От начала до конца я провожу мысль, что царизм, абсолютизм — — это феодальное государство, до конца дней своих так и не ставшее буржуазным. Но в силу ряда причин это государство, будучи феодальным, проводило также и буржуазную политику, делало шаги в направлении к буржуазной монархии. Центральная идея статьи была выражена в следующих словах: «абсолютизм — это такая феодальная монархия, которой присуща, в силу ее внутренней природы, способность эволюционировать и превращаться в буржуазную монархию» (стр. 89). Как же поступают мои оппоненты, чтобы доказать обратное? Очень просто, путем нескольких передержек. Центральное место следующее: «...Природа абсолютизма, его сущность, по мнению А. Я. Авреха, буржуазная, абсолютизм принадлежит к государствам буржуазного типа. Поэтому у него буржуазная политика „в крови". Если абсолютизм — прототип, т. е. оригинал, первоначальный образец, первообраз буржуазного государства, то, естественно, он имеет ту же природу, что и буржуазное государство. Если абсолютизму органически присущи („содержат в себе") все элементы буржуазного государства, а также его составные части и функции, то не может быть иного мнения, что у них — при таком единстве! — одна классовая природа; это однотипные государства. Другого вывода из приведенных положений А. Я. Авреха,— а они отправные в статье и выражают суть его концепции — сделать нельзя» (стр. 60). Тот, кто захочет перечитать те места статьи, откуда взяты А. М. Давидовичем и С. А. Покровским отдельные слова и обрывки фраз, легко убедиться, что речь там идет о совершенно других вещах. Интерпретируя известное положение В. И. Ленина о новом периоде русской истории, я высказал мысль, что одной из предпосылок возникновения русского абсолютизма было складывание национально-буржуазных связей, что «образование абсолютистского государства есть не что иное, как пол и т и ч е ское выражен и е образования национального единства, национальных, сиречь буржуазных связей. Но это означает, что не только последние, но и сама абсолютная монархия является предпосылкой буржуазного развития страны, его вторым исходным моментом. С этой точки зрения абсолютная монархия является не чем иным, как прототипом буржуазного государства» (стр. 92). С этим выводом можно согласиться или не согласиться, но истолковывать его так, как это сделали А. М. Давидович и С. А. Покровский, при соблюдении элементарной добросовестности просто невозможно. С составными частями и функциями буржуазного государства, которые содержит в себе абсолютизм, дело обстоит еще проще. Мысль моя состояла в том, что такие элементы буржуазного государства, как «законность», разделение властей, бюрократия и др. возникают, сперва в зачаточной, а потом в сравнительно развитой форме, еще до его появления, при абсолютизме. А. М. Давидович и С. А. Покровский парируют этот тезис авторитетным указанием на то, что Екатерина II, проповедуя принцип «разделения властей», преследовала в действительности цель еще большего укрепления своей самодержавной власти, как будто можно найти хотя бы одного советского историка, который считает, что кто-то из русских самодержцев думал о добровольном самоограничении своей власти. Подобного же рода упрек сделал мне и А. Л. Шапиро, Указывая на то, что невозможно применять выражение «начала законности» рядом с такими именами, как Павел I, Аракчеев или Николай I (стр. 76). Мне кажется довольно бесцельным занятием напоминать друг другу азбучные истины. О том, что русский абсолютизм был олицетворением произвола и беззакония На всем протяжении своей истории, знает каждый школьник. Но речь идет о другом. Николай П получил прозвище «Кровавый». Но при ком было больше «законности» —

** Н. И. Павленко. Спорные вопросы генезиса капитализма. «Вопросы истории», 1966, No 11, стр. 95—96.

при нем или при Екатерине II, при Николае I или при Петре I? Капитализм, с точки зрения марксиста, строй, подлежащий замене социалистическим строем. Но тот же марксист несомненно всегда заявит, что капитализм по сравнению с феодализмом есть огромный шаг вперед. К сожалению, и мне пришлось прибегнуть к азбучной истине, но я, право, в этом не виноват. Что А. М. Давидович и С. А. Покровский сознательно исказили мое толкование абсолютизма, видно из того, что, вынужденные привести несколько моих высказываний, из которых непреложно следует, что абсолютизм — феодальное, дворянское государство, они выходят из затруднения следующей фразой: «Таким образом, по кореяному вопросу темы — о классовой сущности абсолютизма — А. Я. Аврех держится двух противоположных взаимоисключающих мнений» (стр. 61). На мой взгляд, подобную критику рождает дилетантизм. Н. И. Павленко уже показал, чего стоят в научном отношении рассуждения А. М. Давидовича и С. А. Покровского о разложении сословий **. Я приведу для иллюстрации еще один пример, взятый из близкой мне области. «Наиболее крупной из сделанных самодержавием монополистической буржуазии уступок такого рода,— пишут А. М. Давидович и С. А. Покровский,— было создание в августе 1915 г. новых, очень важных правительственных органов — четырех Особых совещаний...» (стр. 77). Под словами «такого рода» они имеют в виду «создание и развитие государственно-монополистических институтов» при руководящей роли царизма. Тому, кто знает предмет, нетрудно понять, как и откуда взялся этот вывод. Отсутствие конкретных знаний авторы статьи восполнили, казалось бы, чрезвычайно логическими рассуждениями: в составе совещаний «находились и активно работаля финансовые и промышленные магнаты: Путилов, Гучков, Вышнеградский, Утин и др» (стр. 77), а также видные депутаты Думы — Милюков, Шингарев, Шульгин — члены Государственного совета по выборам от промышленности и торговли и др.,— добавич мы от себя. Все очень солидно, вопросы на заседаниях особых совещаний обсуждаЛИСЬ СаМые Важные и Т. Д. Тем не менее, несмотря на железную поступь подобной логики, в действительности все было наоборот. Кадеты и прогрессисты, наиболее полно выражавшие интересы и требования российской буржуазии, были крайне недовольны созданием особых сове: щаний. Они расценили их и совершенно правильно, как маневр царизма, имевший целью свести вмешательство буржуазии и Думы в регулирование военной экономики практически к нулю. Идея особых совещаний принадлежит М. В. Родзянко. Он высказал ее лично царю во время одного из своих докладов, и царь, который занимал познцию решительной конфронтации по отношению к Думе, не только ее не отверг, но дав ей немедленный ход. Дело в том, что Родзянко, будучи правым октябристом, октябр и стом - земцем, выдвинул свою идею для того, чтобы упредить кадетов и прогрессистов, которые требовали взамен особых совещаний создания специального министерства снабжения, ссылаясь на пример союзников. Подобное требование противоречит логике А. М. Давидовича и С. А. Покровского: как может обычное министерство, управляемое еще одним царским министром вкупе с царскими чиновниками, импознровать буржуазии больше, чем институты, где есть ее собственные наиболее видные представители? Но зато оно превосходно согласуется с фактами. То, что в данном случае А. М. Давидович и С. А. Покровский занимаются критикой главным образом ради критики, доказывается документально. Критикуя в свое время С. А. Покровского за пресловутый тезис, который позже стал выражаться в известных словах «не могли не считаться» и «не мог не учитывать». А. М. Давидович противопоставлял ему другое объяснение. «Почему,— ставил он вопрос,— Петр и его преемники содействовали нарождавшейся буржуазии?» Потому, что, кaк думает С. А. Покровский, Петр I был ее орудием, абсолютизм представляя собой двухклассовое государство? Нет, решительно возражает А. М. Давидович. «Жизненные интересы господствующего класса дворян... требовали от самодержавия оказания содействия русской промышленности и торговле. Без этого нельзя было выскочить из рамок отсталости...». И дальше: «Война требовала огромных средств, но достать их было невозможно, если не поощрять отечественную промышленность и торговлю. В интересах государства... кроется объяснение того, что самодержавие XVIII в активно содействовало нарождавшейся буржуазии, а отнюдь не в том, что оно якобы было двухклассовым по своей природе, что оно было вынуждено -лавировать"» *. Оказывается, один из моих главных критиков, как свидетельствует его партнер. сам был задолго до меня грешен в том, в чем меня так рьяно обвиняет. Но это уже бог с ним. В данном случае гораздо больший интерес представляет то, что доказывает А. М. Давидович. А утверждает он то же самое, что утверждаю я в своей статье:

* Н. И. Павленко. К вопросу о генезисе абсолютизма в России. «История СССР», 1970, No 4, стр. 60—64. * А. М. Давидович. Указ.соч., стр. 115—116.

абсолютизм вовсе не был вынужден «учитывать», «лавировать» и т. д.; он сам, добровольно, в своих интересах, поощрял торговлю и промышленность. Почему же А. М. Давидович в своей совместной статье с С. А. Покровским не только не предъявил мне претензии, что я выдаю за свои мысли, которые он, Давидович, высказал еще четверть века назад, но безропотно сменил флаг, заменив слова «активно содействовало» идеей, «не могло не учитывать»?. Потому что, если бы он подтвердил свою позицию, он вынужден был бы по логике вещей присоединиться если не ко всем, то ко многим положениям моей статьи. Но тогда, во-первых, не мог бы быть ратифицирован его договор с С. А. Покровским о преодолении разногласий, а во-вторых,— и это главное — разгромной критики статьи А. Я. Авреха не получилось бы. Имеется, на мой взгляд, только одно средство борьбы с подобного рода критикой: общественное мнение. Надо создать такой моральный климат, который сделал бы немыслимым появление на страницах исторических и иных журналов статей и рецензий авторов, которые в своей критике преследуют какие угодно цели, кроме выяснения научной истины. Общественное мнение создает вокруг нарушителя научных норм атмосферу такого морального неприятия, которая заставит задуматься и вовремя остановиться не одну лихую критическую голову. Мне бы очень хотелось быть правильно понятым. Я вовсе не против язвительного слова, иронии и даже насмешки. Науку делают живые люди, с характерами, страстями, заблуждениями и пр. Когда научный спор ведется честно, когда оппоненты в изложении взглядов критикуемого предельно щепетильны, тогда никакие полемические уколы не только не страшны, но зачастую даже украшают дискуссию, делают ее живой, интересной. У меня нет и не может быть в этом плане никаких претензий, скажем, к М. П. Павловой-Сильванской, М. Я. Волкову, С. М. Троицкому. Впрочем, нет: одна претензия к С. М. Троицкому все-таки есть, но она уже высказана в статье А. Н. Чистозвонова 34. В конечном итоге главный смысл моего выступления по вопросу о русском абсолютизме сводится к неприятию вульгарного, упрощенного марксизма. На примере о «равновесии» и прочем я хотел показать, как некоторые советские историки предали сабвению замечательное письмо Ф. Энгельса И. Блоху от 21 сентября 1890 г., в котором он объяснял, чем отличается подлинный марксизм от марксизма, сведенного к экономическому материализму. «Согласно материалистическому пониманию истории.— писал Ф. Энгельс,—- в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь и скажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу» **. Покончить с таким подходом там, где он еще есть — такова задача.

* См. А. Н. Чисто звонов. К дискуссии об абсолютизме в России. «История СССР», 1971, No 3. * К. Маркс и Ф. Энгель с. Соч., т. 37, стр. 394. (Разрядка моя — А. А.).

« ПредыдущаяПродолжить »