Изображения страниц
PDF

ванья всем приказным служителям и запрещение «имать мзду» за решение дел. «Самс держцам» рекомендовалось также получаемые с подданных оброки и подати разумн расходовать и, наконец, ограничить определенной суммой расходы на содержание цар ского двора (стр. 99). «Программа, изложенная Авраамием,— делает вывод М. Я. Вол ков,— является нервым документом (из известных сегодня науке), в котором отра жены общие интересы горожан и указан соответствующий этим интересам путь ре. форм». «...Следует подчеркнуть, что идеи о равном суде для всех людей и о „деше. вом" правительстве, столь определенно выраженные Авраамием, принято считать бур ж у а з н ы м и идеями» (разрядка автора). Обычную религиозно-моральную прого ведь обычного монаха, характерную и для XVII, и для XVI в., то, что уже было сказано Пересветовым, М. Я. Волков, ничтоже сумняшеся принимает за раннебуржу. азное идейное реформаторство. Хорошо, однако, что не только мои оппоненты, но и природа любит равновесие. В противовес неумеренным оптимистам она создала недо верчивых скептиков: прыгание через костер в ночь на Ивана Купалу в городах «и осо бенно в деревнях» в знак готовности пойти в огонь за свободное развитие товарно денежных отношений? Не верим! Старец Авраамий в роли русского Вольтера? Увольте : Упрощенное, и, следовательно, неверное представление о самой классовой борьб. и механизме ее действия на развитие общества время от времени зло шутит с его носителями. Великолепный пример этому уже цитировавшаяся статья В. В. Мавро дина. Закончив ее первую половину обычным утверждением, что крестьянские войны «в той или иной мере ведут к расширению и утверждению капиталистических элемен. тов», способствуют «развитию буржуазных отношений»", автор вдруг делает поворот на 180°. «В течение довольно длительного времени,— пишет он,— в советской истори. ческой литературе господствовала определенная точка зрения, основное содержание которой сводилось к утверждению, что крестьянские войны подрывали, расшатывали феодальный строй. Эта точка зрения подверглась справедливой критике в докладе. а затем в статье А. Л. Шапиро. В самом деле, крестьянскую реформу 1861 г. отделяет от первой крестьянской войны в России 250, от последней — 90 лет. И в течение всего этого периода феодализм противостоял крестьянским войнам и устоял. Крестьянские войны не привели к каким-либо уступкам со стороны господствующего класса и его правительства» ". Оказывается, как выясняется из второй половины статьи, главное значение крестьянских войн не в способствовании развитию буржуазных отношений и т. п., а совсем в другом. Это значение «следует усматривать не в непосредственных их результатах», пишет В. В. Мавродин, а в том, что классовая борьба крестьян накапливала у них, по словам В. И. Ленина, «горы ненависти, злобы и отчаянной решимости», откладывалась в народной памяти, в частности, в фольклоре, который, в свою очередь, «мобилизовал крестьянство, снособствовал обострению классовых противоречий, раз. вивал классовое сознание и самосознание». Во-вторых, крестьянские войны и классо. вая борьба «имели огромное значение в развитии общественно-политической мысли в России» (Радищев, декабристы, Герцен, Чернышевский, народники). Таков конечный ВЫВОД. Все, что написал В. В. Мавродин в заключительной части своей статьи, является переложением статьи А. Л. Шапиро, на которую он ссылается. А. Л. Шалнро сделал в этой статье попытку реально оценить значение классовой борьбы крестьянства и прежде всего крестьянских войн XVII—XVIII вв., их воздействие на историю страны. Он решил посмотреть, что представляет собой на деле фраза о том, что кре. стьянские войны «расшатывали» феодальный строй, фраза, которую назубок знают все тринадцатилетние мальчики и девочки страны. Итог его исканий известен: фоль. клор, Радищев и т. д., иногда небольшое смягчение повинностей. Но что касается «расшатывания», то, кaк констатирует сам А. Л. Шапиро, после восстания под предводительством Разина поток крепостнических законов не был остановлен, а размер повинностей резко увеличился. Норма эксплуатации барщинных крестьян после крестьянской войны во главе с Пугачевым резко возросла и т. д. ** В связи с этим необходимо обратить внимание читателя на одно обстоятельство. Всячески превознося классовую борьбу крестьян, горожан, стрельцов, преувеличивая ее размеры, критикуемые мною авторы всегда констатируют один и тот же факт: чем эта борьба по своим масштабам и организованности была выше, тем результат был для борющихся хуже. В выигрыше оказывались противоборствующие им силы: государство и господствующий класс. Конечным результатом всех народных движений были усиление абсолютизма и крепостничества. Чем больше строй «расшатывали», тем больше он укреплялся. Такой вывод с точки зрения борющихся масс отнюдь не обнадеживающии, а с точки зрения теории марксизма неверен в принципе, ибо марксизм, как известно, исходит из сбратного тезиса: чем сильнее классовая борьба трудящихся,

* В. В. Мавр один. Указ.соч., стр. 204.

* Там же, стр. 206—207. .

" А. Л. Шапиро. Об исторической роли крестьянских войн XVII—XVIII вв. в России. «История СССР», 1965, No 5, стр. 63, 77, 80.

[graphic]

тем слабее становится существующий строй, тем сильнее прогресс. Принципиальная разница между марксизмом и либерализмом как раз и состоит в том, что последний протестует против революционного движения и революций именно потому, что они, с его точки зрения, всегда в конечном итоге идут на пользу реакции. «Революции всегда задерживают прогресс, вызывая реакции»,— писал К. Д. Кавелин". Эту идею в третьеиюньский период настойчиво пропагандировал Струве и доказывал он ее, кстати, прежде всего ссылкой на последствия восстания Пугачева. После всего сказанного мне легко объяснить, почему я не стал затрагивать вопрос о проблеме революции и эволюции при переходе от феодализма к капитализму, чем навлек на себя гнев А. М. Давидовича и С. А. Покровского. Я придерживаюсь точки зрения, смысл которой состоит в том, что прочность русского абсолютизма, его длительность, азиатская свирепость, крепостнический дух и т. п. объясняются не силой классовой борьбы крестьянских и городских масс, а, наоборот, слабостью, недостаточностью этой борьбы. Если бы она была хоть на одну пятую такой, какой ее изображают многие исследователи, судьба самодержавия, сила и сроки его существования были бы существенно иными. Я исхожу из известного тезиса В. И. Ленина, что до 1905 г. в России не было революционного народа. Совершенно очевидно, что ограничиться простым провозглашением этой идеи при теперешнем состоянии литературы вопроса никоим образом было нельзя. Поэтому я и заявил, что, поскольку «это отдельный сложный сюжет, требующий обстоятельной дискуссии и не связанный непосредственно с задачей нашей статьи», то касаться его не буду. Говоря иначе, я зарезервировал за собой право выступить по затронутому вопросу, если удастся, специально. Теперь, как мне кажется, в самый раз дать некоторые разъяснения по вопросам, породившим у моих оппонентов недоумение и иронию. Особенно переполняет ирония С. М. Троицкого. Он недоумевает по поводу «необыкновенной судьбы», которую уготовил русскому абсолютизму А. Я. Аврех своей беспочвенной фантазией и легковесными спекуляциями. Абсолютизм у него, восклицает мой оппонент, и первый выразитель интересов «неродившейся буржуазии!», и «на свет божий появляется тоже не совсем обычным путем: в результате «скачка», да не простого, а вследствие «некоей революции сверху» (стр. 132). По А. Я. Авреху, продолжает С. М. Троицкий, абсолютная монархия сама является предпосылкой буржуазного развития страны, «хотя, напомним, самих капиталистических отношений нет и в помине» (там же). Подводя итоги концепции А. Я. Авреха, мой оппонент подымается до вершин сарказма. «В итоге в России начала XVIII в. на цветущей феодальной ниве в результате „революции сверху" (понимай — по воле царя) появляется „дитя предбуржуазного периода" — абсолютизм. В его „крови", по образному выражению А. Я. Авреха, бушует „либерализм" буржуазной политики. С самого первого дня своего рождения „младенец", если так можно выразиться, начинает заниматься построением капиталистического обшества в России». Остальное в том же духе. «Читателю остается только гадать, почему это вдруг феодальное государство, кaким была абсолютная монархия, при полном отсутствии элементов капитализма в хозяйстве страны, начинает проводить буржуазную политику» (стр. 133). Такое же несогласие выражает и Л. В. Черепнин. «...Многое в его концепции,— сказал он в своем заключительном слове, отвечая на мое выступление,— я просто не понимаю»". Непонятно, прежде всего, как это русский абсолютизм объявляется прототипом буржуазной монархии, тогда как зарождается эта монархия в такое время, когда буржуазия еще не складывается. «Процесса же появления буржуазного государства в стране, где нет буржуазии, т. е. нет соответствующего базиса,— говорит Л. В. Черепнин,— я просто не могу представить» ". В свою очередь, М. Я. Волкову «хотелось бы знать, какое содержание имеет формула о „революции сверху" при Петре I...» (стр. 90). Ход рассуждений моих оппонентов понятен. Определяющим фактором развития, как известно, являются производительные силы. Их изменение ведет к изменению в базисе, а тот, в свою очередь, определяет характер надстройки. А тут получается вроде все наоборот. Невольно приходит на ум тезис «государственников» о том, что в России демиургом ее истории было государство, и мысль — не поддался ли этой теории А. Я. Аврех. Опасения С. М. Троицкого идут еще дальше и поэтому он напомнил мне, что еще Энгельс в «Анти-Дюринге» «подверг резкой критике сходные (с моими.— А. А.) воззрения, переоценивающие самостоятельную роль государства в развитии экономики» (стр. 133). В то же время и его, и Л. В. Черепнина не оставляет мысль, что все сказанное выше о производительных силах, базисе и надстройке А. Я. Авреху тоже, вероятно, известно. Как быть? Постараюсь рассеять их недоумение. Имеется ряд высказываний Маркса и Энгельса, как раз посвященных интересующему нас вопросу. То, что эти высказывания относятся к России второй половины XIX в., в данном случае не имеет значения, так * К. Д. Кавел и н. Собрание сочинений, т. II. СПб., 1889, стр. 1000. * «Документы...», стр. 277. * Там же.

как они носят принципиальный характер, трактуют о самом существе взаимосвязи русского абсолютистского государства с экономическим развитием страны, а потому в полной мере применимы и к более раннему периоду. В «Послесловии к работе „О социальном вопросе в России"», написанном в начале 1894 г., Энгельс, как бы подводя итоги всем своим прежним высказываниям и прежде всего оценкам Маркса относительно судеб капитализма и общины в России, писал: «Так как после поражений в Крымской войне и самоубийства императора Николая I старый царский деспотизм продолжал существовать в неизменном виде — оставался только один путь: как можно более быстрый переход к капиталистической промышленности». Армию погубило отсутствие железных дорог, следовательно, надо было их строить. «Но железные дороги означают создание капиталистической промышленности и революционизирование примитивного земледелия». «Но нельзя создать одну отрасль крупной промышленности, не вводя вместе с ней всю систему» *. Чтобы избавить моих оппонентов от искушения истолковать эту цитату в том смысле, что, мол, остававшийся «один путь» предстояло проделать буржуазии, а не царизму, процитируем еще несколько фраз. «Царизму нужны были деньги». «Русскому государству... приходится в прямых интересах фиска заботиться об искусственно м на с аж д е н и и о течестве н н о й промышленности» *. Более того. Царизм насаждал не только промышленность, но и искусственно создавал буржуазию. «Зачатки буржуазии», писал Энгельс в другой работе, существовали еще в старой, дореформенной России. Но «в дальнейшем эту буржуазию, особенно промышленную, стали буквально выращивать посредством щедрой государственной помощи, субсидий, премий и покровительственных пошлин...» *. Пусть так, не сдаются мои оппоненты, но ведь и искусственное выращивание стало возможным только при определенном соотношении предшествующего экономического развития с настоящим, когда это выращивание было пущено в ход. Но и тут дело обстоит не так. «...Возникновение сети железных дорог в ведущих странах капитализма,— писал Маркс в письме к Даниельсону,— поощряло и даже вынуждало государства, в которых капитализм захватывал только незначительный верхний слой общества, к внезапному созданию и расширению их капиталистической надстройки в размерах, совершен н о н е п р о пор ц и о н а л ь н ы х осто в у общественного здания, где великое дело производства продолжало осуществляться в у на следов а н н ы х и с стар и формах» *. В письме к тому же Даниельсону, написанном в 1892 г., 13 лет спустя после цитированного письма Маркса, Энгельс, еще раз подчеркнув, что «не подлежит сомнению, что нынешний внезапный рост современной «крупной промышленности» в России был вызван искусственными средствами», и, отметив, что так же обстояло дело во Франции во времена Кольбера, а затем в Испании, Италии и Германии, объяснял неизбежность такой политики следующим образом: Россия не могла в конце XIX в. «существовать и удерживать независимое положение в мире как чисто сельскохозяйственная страна...» ". Иначе бы ее ждала участь Индии. Конечный его вывод гласит: «Все правительства, даже самые абсолютистистские, в конечном счете только исполнители экономической необходимости, вытекающей из положения страны» ". Вызывает удивление то, что эти слова сторонники раннего капитализма записывают себе в актив, не вникая в контекст и в последние слова фразы. Между тем, очевидно, что Энгельс имеет в виду экономическую необходимость, обусловленную в н е ш ним и факторами, угрозой потери государственной мощи и даже независимости. «Буржуазия»,— писали Маркс и Энгельс еще в «Коммунистическом манифесте». отождествляя это слово с капитализмом,— «под страхом гибели за ставляет... все нации принять буржуазный способ производства...» *. Историки по самому существу своей профессии обязаны видеть и оценивать факты во взаимосвязи, всегда точно и ясно представлять себе их место в цепи явлений и исходить не только из начального, но и конечного результата того или иного процесса, особенно историки, живущие в наши дни, когда на их глазах десятки государств прямо из родового строя стремятся «прыгнуть» в современную цивилизацию, ориентируясь при этом либо на социализм, либо на капитализм. Могут возразить: время другое. Время другое, но проблема та же. Хочешь жить — иди в ногу со временем. И счастье для России, что это хорошо понял Петр I. Поэтому он стал на с аж дать уральскую горную промышленность, мануфактуры, Сенат, берг- и прочие коллегии, в том числе и будущую буржуазию и зачатки буржуазного права. Мои оппоненты лю. бят слово «диалектика». Но, кaк правило, они произносят его тогда, когда у них не

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 450.
* Там же, стр. 451, 452. (Разрядка моря.— А. А.).
* Там же, стр. 261. (Разрядка моя — А. А.).
* Там же, т. 34, стр. 291. (Разрядка моя — А. А.).
* Там же, т. 38, стр. 313.

Там же, стр. 314.
Там же, т. 4, стр. 428. (Разрядка моя — А. А.).

сходятся концы с концами. Когда же им приводится пример подлинной, а не словесной диалектики, они на деле отказываются от нее и заявляют, что я государство Петра и его преемников считаю буржуазным государством, что является, как будет показано НИЖе, ЧИСТЫМ ВЫМЫСЛОМ. Известная мысль Энгельса о том, что экономика решает в конечном счете, ознaчaет, на мой взгляд, бесконечную возможность вариантов экономического и социального развития, конечное направление которого задано развитием производительных сил. Подобно тому, как стоимость является силовым полем цены, из которого она не может выскочить, так и закон экономического развития, открытый Марксом, является осевой линией, вокруг которой вращаются на разном удалении и с неодинаковой скоростью те или иные национальные и региональные модификации идеальной модели общественно-экономических формаций. В противном случае история как конкретная наука сделалась бы излишней. Чтобы покончить с рассматриваемым сюжетом, необходимо еще несколько слов сказать о пресловутой «революции сверху» Петра I, которая так насмешила С. М. Троицкого. Правление Петра было воспринято как огромный качественный скачок в истории России как его современниками, так и его потомками. В этом не сомневались ни короли, ни дипломаты, ни поэты, ни мыслители. Как величайшего преобразователя, сломавшего старую Россию и создавшего Россию новую, воспринимал его не только Пушкин, но и Герцен. «Наследник царей, династ, преемник Алексея, наконец, самодержец всея Руси, Белой и Червонной, Великой и Малой,— писал А. И. Герцен,— Петр I был и до в р е м е н и я в и в шимся якобинцем и революционером-террористом» *. В этой великолепной реплике поражает исключительно глубокое чувство историзма, которое всегда было присуще А. И. Герцену. Но есть доказательство еще более убедительное: вся последующая история России. Знаменитое «окно в Европу», прорубленное Петром, это не просто красивый образ, а суть его царствования. Именно с этого времени Россия становится подлинно великой и подлинно европейской державой со всеми вытекавшими отсюда последствиями не только для России, но и для Европы. Мои оппоненты вынуждают меня ДОКaЗЫВаТь очеВИДНОСТЬ. Настоящее негодование вызывает у них тезис о совместимости крепостничества с прогрессом. Особенно ополчается против него М. Я. Волков. «В 40-е годы,— пишет он,— прямо писали о прогрессивном для своего времени значении крепостничества. Сейчас та же по сути точка зрения, но в завуалированном виде, проводится историками, которые доказывают, что до второй половины XVIII в. феодализм в России развивался по восходящей линии. Сторонником этой концепции заявил себя и А. Я. Аврех» (стр. 91). Чтобы опровергнуть эту концепцию, М. Я. Волков создал даже особую теорию, которую было бы грешно оставить незамеченной. «Оценивая крепостничество,— указывает он,— не следует, во-первых, смешивать общие закономерности с особенными. Первые есть выражение прогресса производительных сил (углубление общественного разделения труда, поступательное развитие земледелия, промышленности и т. д.) и присущи всем этапам развития общества. Вторые, т. е. особенные закономерности, есть выражение эволюции данного типа производственных отношений (формы собственности, социальная структура общества и т. д.) и присущи лишь данной формации и стадиям ее развития. И, во-вторых, не следует поэтому (?) плоды поступательного развития производительных сил, т. е. успехи в углублении общественного разделения труда, в развитии сельского хозяйства, промышленности и т. д., объявлять следствием утверждения, в данном случае, той формы феодальной собственности, для которой, наряду с увеличением прав феодала на землю, характерно развитие частного права собственности на работника производства и усиление внеэкономического принуждения. Необходимо еще доказать, что она, а также покоившаяся на ее основе сословная структура русского общества XVII—XVIII вв. способствовали или, по меньшей мере, не препятствовали функционированию общих закономерностей» (стр. 91). Такова теория. Первое, что проглядывает в ней,— это стремление автора простую мысль выразить как можно более сложно. Во-вторых, в такой упрощенной подаче эта сама по себе правильная мысль приводит к неверным выводам. Сказано всего-навсего следующее: производительные силы имеют свойство идти вперед всегда и везде, в любом обществе, при любых производственных отношениях, в любых формах. Это верно и для крепостнической эпохи. Производительные силы действительно развиваются и в это время, но крепостничество здесь ни при чем: они не могли не развиваться в силу своей природы. Если М. Я. Волков прав, то как быть с основной идеей марксизма о необходимости замены одних производственных отношений другими, когда они устаревают и превращаются в тормоз развития производительных сил? Теоретикам тогда следует отказаться от необходимости исследовать производственные отношения, а практикам

[ocr errors]

революционерам — изменять их. Но М. Я. Волков, конечно, не хотел пойти так далеко. Наоборот, он очень сожалеет о том, что возможность «для развития по некрепостническому пути», которая, по его мнению, несомненно существовала, «не превратилась

в России в действительность» (стр. 91). Свой конфликт с логикой он полностью искv

пает добрыми намерениями. В требовании М. Я. Волкова доказать, что крепостничество способствовало или, на худой конец, не препятствовало развитию производительных сил, чувствуется скрытое торжество: пусть теперь его оппоненты покрутятся. вынужденные такой постановкой вопроса либо отказаться от своих утверждений, либо открыто встать на защиту крепостнической эпохи. Что же, выхода действительно нет и приходится класть голову на плаху. Но если древний, еще докрепостнический, обычай об исполнении последнего желания осужденного на казнь еще жив, я хотел бы задать М. Я. Волкову несколько вопросов. Не при крепостном ли праве была создана мощная металлургическая промышленность, современный по тем временам флот. Санкт-Петербург и т. д.? В какую эпоху Россия стала одной из великих держав? Не при Елизавете ли, Екатерине II и их преемниках были открыты университеты, творили Ломоносов и Эйлер, воевали армии Суворова и Кутузова, создавали свои произвеления Пушкин и Гоголь, Белинский и Герцен? Когда в России начали прокладывать железные дороги, учреждать банки, вести мировую торговлю? И, наконец, не при крепостном ли праве было отменено само крепостное право? Словечко «вопреки» здесь не поможет, ибо «антивопреки» был слишком длительным и весьма масштабным. А закончить эти вопросы я хотел бы убедительной просьбой к М. Я. Волкову: не объявлять меня после них апологетом крепостничества. Не для себя прошу — для него. Если бы М. Я. Волков удостоил хоть некоторого внимания высказанную мною мысль о том, что реакционность того или иного режима обусловливается не тем, что он не обеспечивает прогресс вообще, а обеспечивает его в худшем варианте, ему не нужно было бы напрасно доказывать то, что не нуждается в доказательствах. Крепостничество — действительно дорого стоило стране, не будь его, прогресс был бы иным и т. д. Но это уже не сфера историка. Историк не ставит и не ищет ответа на вопрос — что было бы, если бы было иначе. Он ставит вопрос по-другому: почему было так, а не иначе, и в меру сил пытается на него ответить. Неожиданно большое место в дискуссии занял вопрос о восточной деспотии. У меня по этому поводу сказано буквально полфразы, смысл которой состоит в том, что Плеханов, на мой взгляд, был неправ, ставя знак равенства между царизмом и восточным деспотизмом 39. Я совсем не собирался затрагивать эту особую и весьма сложную тему просто потому, что в этом не было надобности, поскольку прямого отношения к поднятым в статье вопросам она не имеет. Замечание о Плеханове было сделано мимоходом и, как легко убедится читатель, совершенно в другом контексте. По-видимому, этого не следовало делать: опыт показывает, что когда о важных предметах говоришь вскользь, это часто приводит к недоразумению. Так произошло и на сей раз. Несмотря на совершенно определенно высказанное мнение, что я не считаю царизм восточной деспотией, А. Н. Сахаров зачислил меня вместе с М. П. Павловой-Сильванской и А. Л. Шапиро, которые действительно раз. деляют точку зрения Плеханова, в сторонники последнего. Правда, он сделал при этом две оговорки. Первую он выразил в словах: «если мы правильно понимаем А. Я. Авреха». Смысл второй состоит в том, что, согласно его, А. Н. Сахарова, поняманию, А. Я. Аврех первые признаки абсолютизма усматривает лишь при Петре I. а что касается XVII в., то «это типичная восточная деспотия, зародившаяся где-то в период образования Русского централизованного государства и проложившая себе дорогу через тиранию Ивана IV и жестокий, пышный, азиатско-деспотический режим Алексея Михайловича» ". В качестве доказательства делается ссылка на стр. 85 моей СТаТЬИ. Спешу заверить А. Н. Сахарова, что он неправильно меня понял, а указанная ссылка не может служить доказательством. Критикуя соответствующий раздел «Очерков истории СССР» (XVII в.), я в числе прочего отмечаю, что образ жизни Алексея Михайловича, в частности, «необычайно пышный титул», появление перед народом «лишь в разных торжественных случаях», «в окружении пышного великолепия» (цитаты из «Очерков») нельзя считать одним из доказательств складывания абсолютизма. «На наш взгляд, подобные признаки... характерны не столько для абсолютного мо. нарха, сколько для какого-нибудь восточного деспота». По-видимому, последние слова и дали основание А. Н. Сахарову для его вывода. Но разве указание на внешние черты сходства в образе жизни с восточным деспотом равнозначно утверждению, что Алексей Михайлович был таковым? Это слишком вольная интерпретация. На той же странице я пишу и об Иване IV, доказывая лишь одно — что он был самодержавным,

* А. Я. Аврех. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России. «История СССР», 1968, No 2, стр. 104.

* А. Н. Сахаров. Исторические факторы образования русского абсолютизма. «История СССР», 1971; No 1, стр. 111.

« ПредыдущаяПродолжить »