Изображения страниц
PDF

специальных технических журналов («Революция извне», стр. 144). Однако, во-первых, при чтении русской прессы, особенно периода до рево. люции 1905 г., мало усердия штудировать «насквозь», нужно еще уме. ние читать между строк; во-вторых, необходимо глубокое знание русской жизни: нравов, порядков, персоналий. Находясь в плену априорных, предвзятых представлений о «вестернизации», Лауэ увидел в либераль. ных и народнических журналах то, что ему по сути и хотелось увидеть: он вынес впечатление, будто их «читатель живет скорее в Европе, чем в России», ибо они полны сообщениями с Запада, сведений о внутренней жизни явно меньше (там же). Лауэ явно не уловил, что в силу подцензурного положения русской печати было невозможно открыто критиковать в ней старые порядки. И народническая, и буржуазно-либеральная пресса именно своими сообщениями о западном строе с его парламентаризмом и буржуазно-демократическими свободами (собраний, слова и т. д.) повседневно рассказывала русским читателям о гнусности официальной внутренней политики, о бесчинствах полиции и бесправии народных масс. В правых и черносотенных органах автор также обнаружил «прокравшийся туда незаметно и ненавязчиво Запад». В самих «Московских ведомостях» автор нашел статью «Почему мы любим Ниццу». «Русские (реакционеры.— И. Г.) были безоружны против проникавшего влияния Запада,— пишет он.— В консервативных газетах после осуждения западноевропейского развития можно было читать объявление об отеле в Биаррице или ателье „Венский шик"... или об английской гувернантке». Мещерский в своем «Гражданине» помещал «объявления на западноевропейских языках», а Шарапов, вернувшись из поездки в Берлин, писал в «Русском труде»: «В Германии все движется вперед» (там же). Приходится пояснить читателям работ Лауэ, не знакомым с «Войной и миром» Льва Толстого, что русское «светское общество» в самом начале 1800-х. годов свободно изъяснялось на французском языке, русские аристократы невозбранно совершали поездки в Западную Европу, а то и годами там проживали; журнальчик Мещерского заполнялся «светской хроникой» и был рассчитан на «сливки общества», которые владели ино. странными языками, нанимали английских гувернанток и могли себе позволить выписать платье из Парижа или Вены. А русский черносотенец Шарапов отнюдь не был «врагом Германии». В 1900—1902 гг. Шарапов в полном контакте с прусским реакционером Паулем Рорбахом издавал в Берлине пасквили на неугодного и русским, и прусским помещикам российского министра Витте. Но самое интересное — это впечатление Лауэ от русских технических журналов. Он обнаружил там «поразительно много русских работ». Как же быть с антииндустриальным «русским духом»? «Им свойственно было проводить сравнение с техникой Западной Европы»,— утешает себя автор, подтверждая тем самым, что русские инженеры внимательно следили за состоянием заграничной техники. Другим утешением автору слу. жит наличие в журналах реклам западноевропейских фирм и их филиалов в России, занимавших половину всего места, отведенного под рекламу. Фактически это означает, что объявления русских фирм не уступали в количестве иностранным. Становится очевидным, что вывод Лауэ о всепроникаюшей «вестернизации» никак не вытекает из «просмотра» русских журналов. Но если в отношении хозяйственного и прочего влияния передовых капиталистических держав Запада на Россию автор ошибается в оценке его характера, масштабов и роли (в принципе, это влияние, безусловно, имело место, как имел место и обратный процесс — влияние русского азвития на остальной мир), то, характеризуя «сопротивление» русского бщества индустриализации, он в ряде случаев полностью расходится с еальными фактами. Это относится прежде всего к придуманному им конфликту» между Витте и Николаем II. Все русские монархи, начиная Александра I и Николая I, прекрасно понимали значение крупной про:ышленности для экономического и политического укрепления российкого государства. Тем более безоговорочно санкционировали затрату осударственных средств на сооружение железных дорог, развитие крупой промышленности и банков, поддержку крупных дельцов-учредителей (ослереформенные самодержцы Александр II и Александр III. Необхо(имость этого осознавал и Николай II, и никаких антииндустриальных ктов или даже высказываний с его стороны привести невозможно. Еще удучи наследником престола, он, как известно, стоял во главе Сибиркoгo кoмитeтa и активно поддерживал все действия Витте, связанные о строительством Транссибирской магистрали и экономическим проникновением на Дальний Восток. Вплоть до принятия во внешней полигике авантюристического курса Безобразова, Абазы и Алексеева, Ни«олай II безоговорочно поддерживал все способствовавшие капиталистической индустриализации мероприятия Витте, каким бы антиподом ему последний ни был в личном плане 9. Лауэ сам вступает в противоречие с собственной характеристикой Николая II, когда, анализируя широко известную записку Витте «Самодержавие и земство», неожиданно присоединяется к Витте: «самодержавие действительно было формой управления, наиболее приспособленной к быстрой индустриализации. Каждый из великих шагов вперед в русской истории делался царями». Самодержавие, должным образом интерпретированное, было «самым прогрессивным институтом в русской жизни». Все, чего хотел Витте достигнуть — восстановить его «прогрессивный характер» («„Система Витте" на середине пути», стр. 224). От самодержца автор переходит к «широкой русской общественности» и чуть ли не на 15 страницах рассматривает известный торгово-промышленный съезд, происходивший в Нижнем Новгороде в 1896 г., где в оппозиции против высокого протекционизма объединились народнические и буржуазно-либеральные элементы, представители помещичьих интересов и биржевых комитетов российских портовых городов, тесно связанных с импортно-экспортной торговлей. Съезд значительным большинством высказывался категорически за снижение таможенного тарифа в интересах сельского хозяйства и торговли, и Лауэ использует это (а также анекдоты о посещении Всероссийской промышленной выставки Николаем II) для обоснования вывода, что попытка «обратить русский народ к идеалам индустриализации» была «колоссальной неудачей» (там же, стр. 26). Однако он должен был знать, что декларации съезда в действительности не имели практических результатов, кроме снижения Пошлин на «сложные» сельскохозяйственные машины, которые тогда в оссии изготовлялись в крайне ограниченном количестве.

* Лауэ всячески расхваливает последнего российского самодержца, утверждая, что "9 «глубокотрогала нужда народа в школах, в медицинском обслуживании», он сочув"вовал нищете крестьян, страданиям переселенцев. Будучи якобы необыкновенно }раведливым. Николай весьма строго относился к малейшему превышению земства* городскими Думами и дворянскими собраниями своих компетенций, но, с другой }ороны, разражался «справедливым негодованием» против всех беспорядков, реко"ндуя «ограниченное использование полиции» (стр. 198—199). Эта фальшивая и сла"вая картина забот Николая II, спустившего свору Трепова на мирную демонстраЦИЮ Петербургских рабочих, подчеркивание религиозности, благочестия ПОСЛeДНеГО СaМО*ржца, потребовались автору для «доказательства», будто вся Россия «с самого "рха», органически не могла принять надвигавшуюся с Запада индустриализацию. Только потому, что денежная реформа 1895—1897 гг. была проведе. на, минуя Государственный Совет —высшее законосовещательное учреж. дение страны, Лауэ делает вывод, будто Государственный Совет был против индустриализации 9. На самом деле именно Государственный Совет и его Департамент государственной экономии, через который проходило как ежегодное рассмотрение бюджета, так и ряд экономических и финан совых реформ Витте (сахарная нормировка, винная монополия и т. д.), являлся центром высшей бюрократии, с 60-х годов в целом безоговороч. но поддерживавшей политику индустриализации страны. Помимо оценки «индустриальных» и «антииндустриальных» тенден. ций в русском обществе предвзятость Т. фон-Лауэ наиболее ярко прояв: ляется в определении конкретных каналов «вестернизации» России. Ти. пичным для работ Лауэ является следующий отрывок. Царские министры финансов, пишет в начале своей книги 1963 г. автор, «должны были превосходить своих коллег (других министров.— И. Г.) современностью взглядов и пониманием современного хозяйствен: ного строя, а эти качества не столь уже часты в России. Не случайно, поэтому, все выдающиеся министры финансов носили западные фамилии... Е. Ф. Канкрин (1823—1844), М. Х. Рейтерн (1862—1878), Н. Х. Бун. ге (1881—1886) и С. Ю. Витте (1892—1903)»; хотя фамилия И. А. Вышнеградского была исключением, но он как крупный инженер и ученый «принадлежал к тому же типу людей». Все министры были «за модерни. зацию по западному образцу, и их взгляды были прозападными». Их позиции пользовались уважением; «ни один министр финансов не был убит» («Сергей Витте и индустриализация России», стр. 4—5). Эта цитата показывает, что хотя историко-философские взгляды Т. фон-Лауэ и сложились в США, они весьма тесно связаны и с его ста: рым отечеством, где давно получили распространение убеждения в «культуртрегерской» роли Германии на Востоке Европы. Здесь, однако, уместно сделать небольшое отступление от Лауэ и — для лучшего пони: мания истоков его взглядов — совершить путешествие в прошлое немецкой историографии. В Германии уже с XVIII в. существовало два разных подхода к России. Передовых немцев, начиная со времен Петра I, а особенно со вре. мени Отечественной войны 1812 г. и освобождения германских государств от владычества Наполеона, живо интересовала «великая северная держава», передовая русская культура и революционное движение. Великие немцы, революционеры и ученые-энциклопедисты Карл Маркс и Фридрих Энгельс глубоко уважали Россию, русский народ и русских революционеров всех поколений. В письме Н. Ф. Даниельсону по поводу исторического значения Крымской войны для России Энгельс писал: «Стомиллионный народ, играющий важную роль в мировой истории, не мог бы оставаться в том состоянии, в каком Россия находилась вплоть до Крымской войны» 11. Совершенно иным было отношение носителей традиций воинствую. щего немецкого экспансионизма, представленного с XVIII в. крепнущим пруссачеством, а во второй половине XIX — начале XX в. агрессивной германо-прусской империей Бисмарка и Вильгельма II. «Железный канц.

** Невозможность провести эту реформу через Государственный совет объяснялась совершенно иными сложными и специальными причинами, рассмотрение которых здесь увело бы читателя далеко в сторону. См. В. Е. Власен к о. Денежная реформа 1895— 1898 гг. Киев, 1949; его же. Теория денег в России. Конец XIX — дооктябрьский период XX в. Киев, 1963. Кстати, первая работа фигурирует в списке литературы в приложении к статье Т. фон Лауэ «Система Витте в середине пути. 1896—1899 гг.».

" К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 313.

р», последний император, широкие круги немецкого юнкерства и буруазии (особенно крупной) вынашивали представления о том, что Рос1я является «гинтерландом» Германии. Значительно распространены ни были и в Веймарской Германии, отразившись в литературе 20-х годв, когда германский национализм еще более обострился под влиянием pражения в первой мировой войне и испытываемого национального нижения. Показателен в этом отношении германский экономист и делец Е. Агад, эю работу 1914 г. «Крупные банки и мировой рынок» В. И. Ленин исрльзовал в своем труде «Империализм как высшая стадия капитализа». На закате Веймарской Германии Агад издал еще одну книгу «Мы мировое хозяйство», в которой доказывал, что берлинские крупные анки были обязаны, участвуя в капиталах ведущих русских банков, вести в состав их правлений своих прямых ставленников — представитеей живших в России германских дельцов". Агад жил в России с начаа 1900-х по 1918 год, работал в крупных русских банках в Сибири и Петербурге и непосредственно соприкасался с А. И. Вышнеградским и . И. Путиловым, но остался непоколебимым в своей уверенности, что ерманская буржуазия при правильной политике своих банков могла бы недряться в Россию как в полуколонию наподобие английского прониковения в формально независимые страны Латинской Америки. Подобного рода пангерманистские культуртрегерские идеи, естестенно, еще более расцвели и получили крайнее выражение в «третьем рейхе». В 1942 г. в Берлине вышла книга «Руководящие немцы в царкой империи», написанная Э. Серафимом, немцем-прибалтом, который после Октября эмигрировал в Германию и с приходом к власти Гитлера ашел свое истинное призвание в «ведомстве» Розенберга (тоже немца-прибалта), разрабатывавшего идеологию и политику оголтелого раизма **. Серафим с упоением показывает ведущую роль немцев-прибалгов и выходцев из Германии, начиная с царствования Анны Иоанновны и кончая Николаем I, особенно в царском окружении и всяких придворных должностях, на дипломатическом поприще, а также военной и гражданской службе. С расцветом же «русского национализма» при Александре III Серафим оплакивает упадок немецкого влияния, сходившего будто бы на нет. Между геи из обширных фактических приложений к книге Серафима видно, что вплоть до свержения самодержавия в 1917 г. в царском окружении и на придворных должностях находилось множество лиц с немецкими фамилиями из дворян-прибалтов. Разумеется, Серафим изображает «немецкий элемент» главным творческим началом в создании русской крупной промышленности — Кнопа в текстильной, братьев Струве и Вогау в тяжелой, «нордических» Нобелей в нефтяной и т. д. Конечно, в немецких деловых кругах, так же как и в немецкой буржуазной историографии, были лица, более трезво смотревшие на реальные возможности культурной и хозяйственной деятельности немцев в России. Показательны в этом отношении значительно отличающиеся от писаний Агада и Серафима работы Е. Иенни *. Этот автор отмечает различие исторических судеб России и Германии, пишет о различии национального характера, будто бы более созерцательного и пассивного урус

[ocr errors]

ских, деятельного и методического у немцев. Однако ему чуждо нацис нальное высокомерие и пренебрежение к русским людям. В отличие от

Серафима, Иенни указывает на реальные факты разорения в годы пер.1

вой мировой войны немцев — российских подданных царским правитель. ством. В виде своеобразного продолжения столыпинской реформы по

следнее начало принудительно изымать землю у зажиточных немецких

крестьян-колонистов, давних российских подданных. В порядке «борьбы}.

с немецким засильем», т. е. с германским и австрийским капиталом, крупная московская буржуазия добилась в ряде случаев от правительсва принудительной ликвидации или секвестра предприятий, принадлжавших немцам-прибалтам или натурализовавшимся немцам. Еще блее важно, что из географического соседства России и Германии и естесь

венных отсюда тесных экономических связей между ними Иенни выво-Н

дит общность хозяйственных интересов двух стран. Эта общность, по мнению автора, восходит к петровской эпохе, когда в подмосковном Ле фортове возникла немецкая слобода. После Октябрьской революции в

России и Ноябрьской революции в Германии Иенни считал, что эконо

мические связи между ними должны быть восстановлены в самом бл*

жайшем будущем 1°.

Разумеется, и немцы типа Иенни не совсем лишены чувства нацио

нального превосходства, но по сравнению с позицией Серафима их взгля

ды кажутся почти передовыми. А между тем именно Серафиму близы

по духу некоторые положения Т. фон-Лауэ. Достаточно сравнить цита. ровавшийся выше панегирик последнего «западным» министрам в Рх. сии со следующим отрывком из статьи Серафима «Царь Николай II и граф Витте»: «Финансовая и хозяйственная история России XIX—XX вв определялась пятью личностями немецкого происхождения. Это были граф Канкрин... граф М. фон-Рейтерн... Н. фон-Бунге... граф С. Ю. Вит

те... наконец, последний министр финансов — П. Барк. Их деятельност |

нельзя исключить из хозяйственной истории царской империи, и она сс

ставляет важное свидетельство влияния, которое постоянно оказывал н" |

историю царской империи немецкого происхождения элемент» ". Какова, однако, истинная цена подобной культуртрегерской возн: вокруг некоторых персоналий с нерусскими фамилиями в верхах рос сийской бюрократии? Как ни парадоксально, но именно на примере рос сийских министров финансов вскрывается вся надуманность немецкий националистических и расистских версий. Из всей «немецкой» плеяды министров один лишь Канкрин родился и вырос вне России, но затем почти полвека, до самой смерти, был на русской государственной служ бе. Службистом он был работоспособным и старательным, преданных своему господину — русскому царю, но так и не стал видным государст венным деятелем. Все свое усердие Канкрин направил на экономию го. сударственных расходов или, говоря современным языком, на укрепле ние бюджетной дисциплины, и преуспел в этом больше, чем его русск* предшественники. Именно за это ценил его Николай I, однако он сах решал, нередко через голову Канкрина, значительные вопросы финансо вой, промышленной, торговой политики. Действительно выдающимися министрами финансов и видными госу: дарственными деятелями были М. Х. Рейтерн и Н. Х. Бунге, оба из немец:

[ocr errors]
[graphic]
[graphic]
« ПредыдущаяПродолжить »