Изображения страниц
PDF

место: «... а другое на Полоте, иже полочане. От них же кривичи, иже седять на верх Волги, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же град есть Смоленск, ту де бо седять кривичи. Также север от них»". Если последнюю фразу о северянах переводить так же, как и фразу о кривичах, то получится, что северяне произошли от кривичей, а эти последние от полочан, что невероятно. Летописец просто хочет сказать, что на север и восток от полочан живут кривичи, а далее от кривичей — северяне. Итак, кривичей нет в летописных перечислениях племен славянского языка, пришедших с Дуная. Значит ли это, что кривичи — вообще не славяне? Если не знать о балтийско-славянском контингенте населения Новгорода, если не связывать кривичей с культурой длинных курганов, распространившихся от Пскова на юг, к Смоленску, с VI по Х в.", если не помнить о радимичах и вятичах, которых также нет в летописном перечислении славянского языка, но которые, по летописи, происходят от ляхов, то, пожалуй, кривичей и можно было бы признавать неславянами, тем более, что их имя происходит от имени литовского бога Криве, а культура длинных курганов не имеет чисто славянского облика. Но если все это знать и учесть, что балтийские славяне в своем движении с запада на восток должны были пройти через неславянские массивы племен и осесть среди этих массивов, подпав под влияние их культуры, то неизбежно следует признать кривичей славянами и считать их одними из первых поселенцев в Новгороде "*. Длинные курганы встречаются в Новгородской земле, есть они и в нескольких десятках километров от Новгорода, так что население, оставившее эти курганы, в любом случае оказывается и среди поселенцев, основавших город на Волхове. Связывать этих поселенцев с Людиным поселком возможно не только путем исключения, но и потому, что главная улица древнего Людина конца называлась Прусской, т. е. этнонимом, перенесенным в Новгород волной миграции с запада. Любопытно, что позднейшая новгородская традиция сохранила воспоминание об одной из прародин новгородцев, когда в легенде о призвании князя устами новгородского старейшины Гостомысла отправляла послов за князем «в Прусскую землю, в город Малборк»". Нет нужды так же подробно останавливаться на характеристике третьего члена федерации — контингента угро-финнов. Их археологические следы в городе уже отмечены выше. Отметим лишь одно важное обстоятельство. В. Н. Бернадский убедительно показал, что копорские князья и карельские валиты принадлежали к сословию новгородских великих бояр, избираясь на высшие магистратские должности в Новгороде". Исследователь сделал из этого заключение, что «и в XIV в. ряды новгородского боярства пополнялись за счет феодализирующейся племенной знати» 7". Нам такой вывод представляется невероятным: боярство Новгорода было аристократической кастой и, следовательно, не пополнялось. Отсюда очевидно, что угро-финская племенная знать с самого начала была компонентом новгородской аристократии. Этнонимическое значение названия Неревского конца уже отмечено выше.

* «Повесть временных лет», ч. 1, стр. 13.

* В. В. Седов. Кривичи. «Советская археология», 1960, No 1.

* Выдающийся археолог А. А. Спицын считал первых поселенцев в Новгороде «славянами-кривичами», видимо, исходя из широкого распространения в Новгородской земле кривичских курганов. См. «Записки РАО», т. XIII. СПб., 1913, стр. 356.

** ПСРЛ, т. VII. СПб., 1856. стр. 231.

* В. Н. Бернадский. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.— Л., 1961 стр. 120—123, 157, 158.

* Там же, стр. 158.

Обратимся теперь к тому тексту легенды о призвании варягов, который сохранился в новгородском летописании. Это не первоначальный вид текста, возникшего в Киеве в 1070-х годах, а затем вошедшего в «Повесть временных лет» и в ее составе включенного в новгородский свод Мстислава около 1116 г. Впоследствии этот первоначальный текст подвергся новгородской переработке с помощью редакторского текста «Повести временных лет» 1119 г., попавшего в Новгород в конце 1220-х годов и использованного при составлении владычного свода Антония". Так или иначе, перед нами новгородская версия легенды о призвании варягов. Рассмотрим эту версию и выясним, чем она отличается от киевской и в какой мере эти отличия приближают ее к действительности тех лет, когда Новгород еще только начинался.

«Въ времена же Кыева и Шека и Хорива новгородстии людие, реко

мии Словени, и Кривици, и Меря: Словене свою волость имели, а Кри

вици свою, а Мере свою; кождо своим родом владяше; а Чюдь своим родом; и дань даяху Варягом от мужа по белеи веверици; а иже бяху у них, то ти насилье деяху Словеном, Кривичем, и Мерям и Чюди. И въсташа Словене и Кривици и Меря и Чюдь на Варягы, и изгнаша язa море; и начаша владети сами собе и городы ставити. И въсташа сами на ся воевать, и бысть межи ими рать велика и усобица, и въсташа град на град, и не беше в них правды. И реша к себе: „князя поищем, иже бы владел нами и рядилъ ны по праву". Идоша за море к Варягом и ркоша: „земля наша велика и обилна, а наряда у нас нету; да поидете к нам княжить и владеть нами". Изъбрашася 3 брата с роды своими, и пояша со собою дружину многу и предивну, и приидоша к Новугороду. И седе стареишии в Новегороде, бе имя ему Рюрик, а другыи седе на Белеозере, Синеус; а третеи в Изборьске, имя ему Трувор. И от тех Варяг, находник тех, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля; и суть новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска» ".

Сразу видим, что если киевская версия приписывала основание Новгорода Рюрику, то, по новгородской версии, Новгород уже существовал, когда призвали Рюрика. И призвали его сами новгородцы, «рекомии Словене, Кривици, Меря». Новгородцами, киевлянами, смолянами и т. д. в XI—XIII вв. всегда называли только самих горожан, а не жителей всей земли; поэтому из приведенного текста легенды вытекает, что новгородский летописец, переделывая киевскую версию, в которой ни о каких новгородцах речи не было, считал словен, кривичей и мерян жителями одного города, новгородцами. Таким образом, наша гипотеза о смешанном этническом составе населения Новгорода получает неожиданную поддержку со стороны новгородца начала XIII в., а если принять версию А. А. Шахматова о первоначальности текста Новгородской летописи по отношению к Ипатьевской и Лаврентьевской, то окажется, что с самого начала считалось, что славяне, кривичи и меряне — это жители первоначального Новгорода. Однако согласиться с А. А. Шахматовым нельзя хотя бы потому, что слова о словенах, кривичах и мерянах выглядят как вставка в текст о платящих дань новгородцах. Если слова о племенах убрать из новгородского текста, то сообщения о новгородцах и дани соединятся в одно предложение. В киевском тексте такого противоречия нет, поскольку нет слов о новгородцах, а сначала сказано о северных племенах и об уплате ими дани варягам под 859 г., а затем под 862 г. этот рассказ продолжается и о северных племенах говорится в третьем лице как о «них». Однако киевский текст — это не текст автора «Повести вре.

".М. Х. Алешковский. Новгородский летописный свод конца 1220-х гг. сбор

ник Летописи и хроники памяти А. Н. Насонова» (в печати). * НПЛ, стр. 106.

[ocr errors]

менных лет», а текст его редактора 1119 г., который разбил первоначальный рассказ автора на годы, почему сейчас в киевском тексте под 862 г. фраза начинается с соединительного союза «и» и в ней племена названы в третьем лице". Так ли уж неправ был новгородец XIII в., когда он представлял себе словен, кривичей и мерю городскими жителями, новгородцами? Попытаемся, отрешившись от его текста, проанализировать киевский рассказ и представить, что речь в нем идет не о городских жителях — словенах, кривичах и мерянах, а о населении бескрайних просторов севера Восточно-Европейской равнины. Итак, эти просторы входят в федерацию племен, славянских и неславянских. Но у федерации должна быть какая-то столица? Новгородец начала XIII в. разумно видит в такой столице Новгород. Далее, если федерация изгоняет варягов, то из этого следует предполагать необычайное единство действий жителей бескрайних просторов, единство, возможное только в том случае, если представители этих племен живут в одном центре. Таким центром новгородец и считает Новгород. Если признавать верными слова киевской версии о том, что словене, кривичи и меря имели свои волости, т. е. жили отдельными и отграниченными друг от друга племенами, то такое предположение встанет в противоречие с нашими современными представлениями об исключительной чересполосице славянского и неславянского населения на всем пространстве Севера. Можно ли говорить, зная об этой чересполосице, что в рассматриваемое время существуют отдельные племенные образования, причем в одних случаях смешанное население называется словенами, а в других — мерей? Если же представить себе, что в Новгороде несколько контингентов населения пока еще не объединены по этническому признаку, о чем и говорит нам топонимика древнего города, то словен, кривичей и мерю следует понимать не как сельских жителей, а как горожан. И снова новгородец ближе к истине, чем киевский летописец, понявший легенду о Новгороде на свой лад. Ведь в Южной Руси действительно существовали отдельные «племена». Добавим только, что это были этнически однородные «племена» полян, дреговичей, северян, а не смешанное население северных пространств. Далее, известно, что в X—XI вв. дань варягам шла именно с Новгорода, а не со всей его земли, и платили эту дань сами новгородцы. А по киевской версии выходит, что варяги собирали эту дань с разных племен, с сельского населения, так, как ее собирали киевские князья и их дружинники. И опять выходит, что новгородец более прав, считая, что дань взималась с Новгорода. Представим себе, далее, что эти племена изгнали варягов и между ними начались распри. Казалось бы, что эти распри должны неизбежно привести к распаду федерации, к отделению племен друг от друга, к образованию их центров. Однако федерация почему-то не распадается. Напротив, враждующие роды принимают совместное решение призвать нового варяжского князя, который правил бы этой федерацией «по праву». И снова прав наш новгородец, когда он считает, что подобные действия, подобная сплоченность могли быть проявлены словенами, крИВИЧaми и мерянами только в том случае, если они были не отдельными племенами, а отдельными частями одного города, которые уже не могли разойтись, а вынуждены были развиваться вместе и потому не нашли иного выхода, как в призвании князя, облеченного задачей примирить враждующие стороны.

[ocr errors]

«И всташа град на град»,— пишет новгородец вместо слов киевлянина о том, что «вста род на род». Но ведь мы уже знаем, что Новгород первоначально состоял из нескольких городов. Не о них ли и говорит нам новгородская версия? Тем более, что трудно представить себе, зачем надо было воевать племенным центрам, если бы они существовали в удалении на сотни километров один от другого. Им проще было бы разойтись, а не воевать за призрачную власть в расползающейся федераЦИИ ПЛеМеН. Но Новгород, его крепость, возник позже городов — его предшественников. Факт его возникновения, на наш взгляд, также стал составной частью новгородской летописной версии. В киевском рассказе простоговорится, что, выгнав варягов, племена «почаша сами в собе володети», а в Новгородской летописи к этому прибавлено: «и городы ставити». Сле. довательно, правление варягов тормозило градостроительство; варягам города не были нужны, им нужна была дань. Наоборот, их изгнание привело к необходимости или сделало возможным такое градостроительство. И не в этот ли момент и был построен первоначальный Нов: город на левом берегу Волхова как символ нового единства всех городских поселков на Волхове, единства, которое, однако, не привело к установлению местной власти выбранного «из себя» князя, а повлекло лишь его призвание из варягов? Если под этими городами понимать не Нов: город, а Псков, Полоцк, Смоленск и Ростов, то, во-первых, появление таких городов привело бы к распаду федерации, а варяги не были бы призваны; во-вторых, если бы эти города уже существовали к моменту призвания варягов, то их князья сели бы не в не известных никому Изборске и Белоозере, а в Пскове и Ростове; в-третьих, в первоначальном тексте легенды в Ипатьевской летописи сохранилось сообщение о том, что Рюрик не просто раздал своим мужам волости, но это было сделано с условием «и городы рубити», а сами такие города перечислены: Полоцк, Ростов и Белоозеро". Их, следовательно, не было до призвания варягов, поэтому сведения легенды об Изборске и Белоозере (в котором археологам не удалось найти города Х в.) явно сочинены в XI в. Как видим, новгородская версия начала XIII в. о происхождении Новгорода резко отличается от первоначальной киевской записи не только «удревнением» существования Новгорода, не только утверждением его независимого от князя происхождения, но и такими деталями, которые исправляют неверное представление киевского летописца о какой-то группе племен, способной, несмотря на разъединяющие их огромные пространства, сплоченно действовать против варягов, сплоченно призывать их снова, сооружать свои собственные города не затем, чтобы разъ. единиться, а чтобы снова объединиться и т. д. Картина событий, по киевской версии, необычайно противоречива с точки зрения наших представлений о смешанном этническом составе населения лесного севера. Напротив, новгородская версия, сводя все эти события к территории одного города, к его бурлящей политической жиз: ни, устраняет и объясняет противоречия киевского текста. Мы не знаем, явилась ли эта переработка результатом использования каких-либо местных источников, в частности, того самого предания, которое, попав в Киев, было неправильно переосмыслено тамошним летописцем, исходившим из своих представлений о южнорусских консолидированных «племенах», имевших и свои «грады», и своих князей, или же такая переработка была определена знакомой новгородцу политической и этнической картиной жизни его города в начале XIII в.

[ocr errors]

Одно можно сказать без колебаний. Если бы северное население было консолидировано в такие же этнически однородные «племена», какие существовали в Южной Руси, то возникновение разноплеменного города, каким нам представляется Новгород, было бы невозможно. Невозможным было бы и создание такой гигантской федерации разных племен. Таким образом, как это ни парадоксально, централизация северного населения диктовалась как раз отсутствием местных центров, тогда как их наличие в Южной Руси, наоборот, задерживало объединение всех «племен» вокруг Киева; их объединение произошло только при первых Рюриковичах, а не до них, как в Новгороде.

С другой стороны, раннее возникновение такого города, как Новгород, сказалось и на всей последующей судьбе градостроительства в пределах Новгородской земли и на особенностях социального состава населения самого Новгорода. На огромных пространствах Новгородской земли практически почти нет городов, кроме Пскова, Ладоги, Руссы и Торжка, расположенных на ее окраинах и бывших пригородами Новгорода. В то же время в Южной Руси таких городов десятки. Объясняется это, по-видимому, тем, что новгородская боярская знать с самого начала жила в Новгороде и не строила своих городов. Новгород, как показывают раскопки, был городом не ремесленников и торговцев, а богатых бояр-землевладельцев, имевших обширные владения во всей земле, но живших в Новгороде, где они держали своих ремесленников и торговых людей для обработки и реализации тех природных богатств, которые поступали к ним из их владений. Их пребывание в Новгороде было необходимо и для участия в федеративных органах власти, и в борьбе за эту власть, дававшую в их руки новые денежные и земельные богатства. Именно концентрация в самом Новгороде всей боярской знати необъятной Новгородской земли и не позволила прочно обосноваться здесь ни первым Рюриковичам, ни их потомкам, определив тот своеобразный политический строй, которым Новгород отличается от других русских городов.

Кроме рассмотренных выше трех разноэтничных контингентов возникающего Новгорода, в легенде упомянута еще и чудь. Текстологически это упоминание выглядит как вставка, поскольку чудь не названа в первом перечислении «новгородских людей». Исключая поэтому чудь из числа горожан, мы получаем представление о трех этнических, а соответственно и политических компонентах, из которых возник город. В предыдущем разделе статьи были приведены материалы, свидетельствующие о существовании именно трехчленной структуры первоначального Новгорода. Добавим к этому, что, согласно летописному показанию, Игорь «уставляет» дань варягам опять от тех же словен, кривичей и мери, а чудь в этом рассказе не упомянута *.

Как же образовались три древнейших городских конца? Говоря сейчас о концах Новгорода, мы подразумеваем его отдельные части. Однако при своем образовании это были, по-видимому, еще не подразделения целого, а, напротив, совокупности отдельных поселков и усадеб — то, что называлось концом в Новгородской земле еще в XV в.: группа нескольких деревень, объединенных в административное целое". Следовательно, Новгород по мере своего роста не распадался на концы,

* НПЛ, стр. 107. * Б. Д. Греков. Новгородский дом святой Софии, ч. 1. СПб., 1914, стр. 291.

« ПредыдущаяПродолжить »