Изображения страниц
PDF
[ocr errors]

высыпаютъ на улицы. Шляпка не проникла еще въ Севилью; разнообразія костюмовъ нѣтъ: черная кружевная мантилья, черное шолковое платье, черные волосы, черные глаза, и на этомъ черномъ фондѣ голыя до плечь руки, открытая шея и сладострастно-гибкій станъ просвѣчиваютъ сквозь складки мантильи, прозрачными фeстонами окружающей тонкую, нѣжную бѣлизну лица или его смуглую, горячую блѣдность. Въ Андалузіи часто встрѣчается у женщинъ особенный цвѣтъ кожи — бронзовый. Эти темныя женщины (тоreтas) составляютъ здѣсь аристократію красоты; романсы и пѣсни андалузскіе всегда предпочитаютъ морену: и дѣйствительно этотъ африканскій колоритъ, лежащій на нѣжныхъ, изящныхъ чертахъ андалузскаго лица, придаетъ ему какую-то особенную, дикую прелесть. У испанокъ румянца нѣтъ; матовая, прозрачная блѣдность: вотъ обыкновенный цвѣтъ ихъ лица. Но южная испанка (андалузска) есть существо исключительное. Поэтическую особенность ихъ породы уловилъ одинъ Мурильо: въ его картинахъ самыя яркія, тяжелыя для глазъ краски проникнуты воздушностью, и мнѣ кажется эту дивную красоту своего колорита взялъ онъ съ женщинъ своего родного города. Эти чудныя головки, которыя, можно сказать, гнутся подъ густою массою своихъ волосъ — самой изящной формы; какъ бѣдна и холодна кажется здѣсь эта условная, античная красота! Невыносимая яркость и блескъ этихъ черныхъ глазъ смягчены обаятельною нѣгою движеній тѣла, дерзостью и энергіей взгляда, наивностію и безъискусственностію, которыми проникнуто все существо южной испанки. И какая ирозрачность въ этихъ тонкихъ и вмѣстѣ твердыхъ чертахъ! Рука самой ослѣпительной формы, и маленькая, узкая ножка, обутая въ изящнѣйшій башмачокъ, который едва охватываетъ пальцы. Вся гордость андалузски состоитъ въ ея ногахъ и рукахъ, и потому онѣ носятъ только полуперчатки д jour, чтобъ виднѣе было тонкое изящество ихъ рукъ. Походка ихъ обыкновенно медленна, движенія быстры, живы и вмѣстѣ томны: эти крайности слиты въ севильянкахъ, какъ въ опахалѣ цвѣта. Только смотря на этихъ женщинъ, понимаешь колоритъ Мурильо: въ Россіи, въ Германіи, во Франціи онъ долженъ казаться изысканнымъ. Если вы сколько-нибудь любите живопись, если какая-нибудь картина хоть разъ въ жизни тронула вашу душу и дала вамъ одну изъ тѣхъ минутъ, которыя остаются навсегда въ памяти и лучше всѣхъ эстетикъ въ мірѣ вдругъ раскрываютъ для васъ значеніе искусства — поѣзжайте въ Севилью, поѣзжайте смотрѣть великаго Мурильо! — Я знаю, какъ скучно читать впечатлѣнія картинъ, которыхъ мы никогда не видали, и, зная эту скуку по опыту, я все-таки не въ силахъ удержаться, чтобъ не сказать вамъ о томъ новомъ, никогда не испытанномъ мною наслажденіи, какое доставилъ мнѣ этотъ геніяльный художникъ. Не думайте, что, изучивъ мастеровъ итальянской и фламандской школъ, зная Рафаэля, П. Веронеза и Рубенса, вы уже извѣдали все очарованіе кисти; если вы не знаете Мурильо, если вы не знаете его именно здѣсь, въ Севильѣ, вѣрьте, цѣлый міръ, исполненный невыразимаго очарованія, еще неизвѣстенъ вамъ. Этому человѣку все доступно: и самая глубокая, сокровенная мистика души, и простая, вседневная жизнь, и самая грязная природа; все представляетъ онъ въ поразительной истинѣ и реальности. У Мурильо сила и воздушность колорита, запечатленнаго африканскимъ солнцемъ, слить1 со всею нѣжностью и деликатностью Фламандской школы. Никто въ мірѣ не выражалъ лучше его религіознаго экстаза, мистическаго стремленія души къ божеству. Это единственный религіозный живописецъ, какого только я знаю, но религіозный не въ символическомъ смыслѣ, не въ наивномъ и безхарактерномъ смыслѣ старыхъ итальянскихъ и нѣмецкихъ мастеровъ, а въ самомъ свѣтломъ, поэтическомъ, въ самомъ страстномъ смыслѣ этого слова. Настоящая католическая живопись развилась только въ Испаніи. Въ Италіи она всегда была проникнута преданіями античнаго искусства; даже въ мастерахъ, предшествовавшихъ въ Италіи ХVI вѣку, христіянство является гораздо болѣе въ формѣ, нежели въ чувствѣ и содержаніи искусства. Въ искусствѣ итальянцевъ идеалы древняго міра такъ перемѣшаны съ идеалами христіянства, что трудно рѣшить, къ какимъ изъ нихъ художники итальянскіе чувствовали больше влеченія. Мнѣ кажется они преимущественно брали формальную сторону христіянства: его внутренняя, страстная, мистическая сторона осуществилась въ живописи испанской. Я думаю такъ не потому только, что испанскіе художники не писали картинъ миѳологическаго содержанія, но потому, что въ этой школѣ рѣшительно прекращается вліяніе античнаго міра, разливающаго такое равнодушное и грандіозное спокойствіе въ созданіяхъ итальянскихъ мастеровъ, которыхъ главною цѣлью были прекрасная форма, изящная природа. Въ Испаніи живопись развилась на почвѣ, воздѣланной фанатизмомъ и инквизиціею (которые такъ отразились въ мрачномъ, кровавомъ Риберо), подъ эгидою духовенства самаго невѣжественнаго и варварскаго. Итальянскіе художники, изучая прекрасную форму въ произведеніяхъ древнихъ, нечувствительно приняли въ себя и ихъ пантеистическій духъ. Испанія, издавна враждебная къ римлянамъ и прежде всѣхъ европейскихъ странъ сдѣлавшаяся вполнѣ христіянскою, еще болѣе была отрѣзана отъ античныхъ преданій завоеваніемъ арабовъ. Семивѣковая борьба съ исламизмомъ сохранила испанскому католицизму страстный, восторженный характеръ, знаменовавшій первые вѣка христіянства, между тѣмъ какъ въ Европѣ онъ давно уже былъ ослабленъ съ одной стороны изученіемъ древнихъ и ихъ пантеистическимъ вліяніемъ, съ другой — критическимъ направленіемъ умовъ. Испанія, занятая своею семивѣковою борьбою съ маврами, и послѣ покоренія ихъ, открытіемъ и завоеваніемъ Америки, осталась чуждою всѣхъ движеній европейской цивилизаціи, постепенно освобождавшейся отъ средневѣкового варварства. Короли испанскіе въ началѣ Х1У вѣка лично предсѣдательствуютъ при казняхъ инквизиціи; въ концѣ ХV инквизиторъ Торквемада сжигаетъ ежегодно по двѣ тысячи человѣкъ и кромѣ того слишкомъ по 15-ти тысячъ осуждаетъ на разныя муки. Въ продолженіи восемнадцати лѣтъ этотъ человѣкъ губитъ въ Испаніи Богъ знаетъ сколько тысячъ жертвъ, жжетъ всѣ книги, кажущіяся ему еретичными, и наконецъ доходитъ до такого фанатическаго неистовства, что самъ гнусный Александръ Борджiа (папа Александръ VI) смущается отъ его подвиговъ во славу и преуспѣяніе вѣры и хочетъ лишить его сана великаго инквизитора; но между тѣмъ временемъ Торквемада преспокойно умеръ. Доминиканецъ Деса, сдѣланный послѣ его верховнымъ инквизиторомъ, въ восемь лѣтъ своего предсѣдагельства «святого Трибунала» осудилъ до 40 тысячъ человѣкъ, изъ которыхъ 2,600 были сожжены. Въ то время, какъ Карлъ У наполнялъ Европу своею пустою славою, кардиналъ Хименесъ, намѣстникъ его въ Испаніи и верховный инквизиторъ, осудилъ 52,522 испанца, изъ нихъ 3,564 были сожжены.... Вотъ на какой почвѣ возросла испанская живопись, и понятно, что среди всемогущаго, фанатическаго, варварскаго духовенства, подозрительный глазъ котораго проникалъ всюду, середи общества, одурѣлаго отъ страха и невѣжества, можно ли было художникамъ лелѣять себя игривыми фантазіями древняго міра, которыя въ Испаніи считались порожденіемъ діавола. Для испанцевъ, какъ для первыхъ христіянъ, миѳическіе образы грековъ и римлянъ были óбразами грѣховными, созданными нечистою силою. Если въ 1782 году инквизиція вмѣнила въ преступленіе графу Олавиде тó, что онъ велѣлъ нарисовать себя между миѳологическими изображеніями, — что же было за полтораста лѣтъ прежде? Живопись испанская, сосредоточенная въ одномъ католицизмѣ, изъ одного его принуждена была черпать свое вдохновеніе, могучій духъ испанцевъ бросился въ него со всею стремительностью своей огненной природы и создалъ свою исключительную, единственную въ Европѣ религіозную школу живописи. Два предмета оставались испанскимъ художникамъ — природа и религія. Никто въ мірѣ не уловилъ природы во всей ея животрепещущей дѣйствительности, какъ Веласкесъ: портреты итальянцевъ и фламандцевъ блѣдны и мертвы передъ его портретами. Въ Мурильо вопло

тилась страстная, любящая, поэтическая сторона католицизма. Ни одинъ художникъ не представляетъ такого глубочайшаго сліянія самой живой реальности съ самымъ мистическимъ идеализмомъ. Всѣ сокровенныя ощущенія религіозной души Мурильо осуществилъ въ своихъ картинахъ. Никогда поэзія болѣе мистическая, восторженная, идеальная не являлась на полотнѣ въ такой яркой дѣйствительности, облеченная въ такую живую форму, доступную самому простому смыслу. Чтобы чувствовать величіе Мурильо, не нужно быть знатокомъ: этотъ художникъ дастъ откровеніе живописи и такимъ, которые не почувствовали его при Рафаэлѣ и Тиціанѣ. Но и гробовая, мертвящая сторона католицизма нашла себѣ также великаго представителя: это мрачный Сурбаранъ. Онъ писалъ однихъ кающихся монаховъ: чтó это за зловѣщіе образы! Какой адъ невыразимыхъ мукъ носятъ они въ душѣ! Съ какимъ убійственнымъ, тяжкимъ раскаяніемъ рвутся они къ небу! Чтó за свирѣпый, кровожадный фанатизмъ дышетъ въ этомъ раскаяніи! Мурильо родился въ Севильѣ въ началѣ 1618 года; родители его были бѣдны и не дали ему никакого воспитанія; неизвѣстно какъ провелъ онъ свои молодые годы. Страсть къ живописи обнаружилась въ немъ съ самой ранней юности. Нѣкто Хуанъ дель Кастильо, артистъ вовсе неизвѣстный, изъ состраданія давалъ ему кой-какіе совѣты. Безъ дѣльнаго руководителя, безъ всякаго серьезнаго изученія, принужденный кистью добывать себѣ пропитаніе, бѣдный Мурильо лишенъ былъ всякой возможности усовершенствоваться. Онъ писалъ на маленькихъ дощечкахъ образа Божіей Матери и дюжинами продавалъ ихъ корабельщикамъ, отправлявшимся въ Америку, которые сбывали ихъ новообращеннымъ мексиканцамъ. Мурильо было 24 года, когда привелось ему увидѣть въ первый разъ портретъ, писанный Веласкесомъ; этотъ портретъ рѣшилъ судьбу его. Съ небывалымъ рвеніемъ принялся онъ за свои образа, наготовилъ ихъ нѣсколько дюжинъ, собралъ себѣ денегъ на дорогу и пѣшкомъ отправился въ Мадритъ — учиться у Веласкеса. Веласкесъ принялъ его ласково, доставилъ ему входъ въ королевскую галлерею; три года работалъ Мурильо подъ его руководствомъ. Но картины, написанныя имъ въ Мадритѣ, не имѣютъ еще той высокой оригинальности, какою отличаются его позднѣйшія произведенія: лишь по возвращеніи своемъ въ Севилью, 1646 года, Мурильо является во всей своей силѣ, и всѣ его лучшія картины принадлежатъ къ этому времени. У Мурильо было три манеры: испанцы называютъ ихъ холодною, горячею и воздушною (лгіо, сalido, таporosо); замѣчательно, что всѣ его мальчики и нищіе — въ манерѣ холодной, экстазы и видѣнія святыхъ — въ горячей, а всѣ мадонны и особенно вознесенія — въ воздуш

« ПредыдущаяПродолжить »