Изображения страниц
PDF

священника, принадлежатъ или къ ничтожнымъ существамъ, или къ существамъ, вреднымъ своимъ ученіемъ, отчужденною отъ всего здороваго и дѣйствительнаго. Исчислимъ главнѣйшія ихъ свойства: лѣность и безпечность при всякомъ дѣйствительномъ трудѣ, погруженіе мысли въ фантастическія занятія, крайне благопріятныя лѣнивой натурѣ, удивительное равнодушіе ко всякому порядку общественному - благому и тягостному, довольство собственной особой, вложенное отъ природы, а не купленное заслугами, не вытекающее изъ благороднаго сознанія достоинствъ, оптимистическое воззрѣніе на міръ, которое крайне покровительствуетъ апатіи, производитъ застой и противодѣйствуетъ каждому yспѣху, пассивная жизнь или прозябаніе, довѣренность къ слѣпой судьбѣ и недовѣренность къ разумному движенію человѣчества, неумѣнье смотрѣть на предметы прямо, выводить изъ нихъ необходимыя слѣдствія, анализировать ихъ истинныя основанія, и проч., и проч., и проч. Многія изъ этихъ свойствъ обнаруживаются почти въ каждой главѣ гольлсмитова творенія. Возьмемъ хоть главу ХIV. Сынъ векфильскаго священника невыгодно продалъ лошадь. Отецъ его, увѣренный въ своей практической мудрости, какъ и всѣ люди, которые никогда не имѣли прямыхъ сношеній съ жизнью, рѣшился продать другую лошадь самъ. На торгу оказалось, что конь ученаго священника былъ слѣпой, хромой, съ одышкой. Этихъ трехъ капитальныхъ недостатковъ единственной своей животины владѣлецъ не замѣтилъ дома и разглядѣлъ ихъ только тогда, когда наткнули его на то добрые люди. Покупщикъ обманулъ его — и какое жь нравственное слѣдствіе вывелъ изъ обмана почтенный священникъ? Что надобно вникать въ дѣла, знакомиться съ окружающими насъ предметами, смотрѣть на вещи прямо? Нѣтъ, совсѣмъ другое: что человѣкъ не долженъ гордиться, и что главная его добродѣтель — смиреніе. Выводъ оригинальный, оттого, что герой не занимался жизнью. Чѣмъ же онъ занимался? Догматическими спорами или, какъ преоригинально выражается новый переводъ, словопреніями о различныхъ предметахъ, преимущественно о томъ, что неприлично людямъ извѣстнаго сословія вступать во второй бракъ. Векфильдскій священникъ, какъ видно отсюда, былъ строгій защитникъ моногаміи. Отсюда же видно, что фантастическое, отвлеченное „выдуманное заслоняетъ у этихъ людей все дѣйствительное, истинное, естественное и здоровое, Вотъ въ чемъ, по нашему мнѣнію, капитальный недостатокъ, главнѣйшая ошибка знаменитаго творенія: оно не просто поэтическое произведеніе, но произведеніе съ дидактическимъ направленіемъ, съ моральными стремленіями; въ немъ общее построено на индивидуальномъ и, вдобавокъ, ложномъ воззрѣніи; герой его, при всемъ видимомъ смиреніи, должно быть отличался особеннымъ, неизмѣримымъ самолюбіемъ, когда себя, отрѣшенную отъ дѣйствительнаго міра единицу, хотѣлъ навязать въ наставники всему человѣчеству, желающему блаженствовать на самомъ дѣлѣ, а не въ теоріи оптимизма, желающему не страдать также на самомъ дѣлѣ, а не въ системѣ слѣпого довѣрія. Поэтому нельзя не улыбнуться, читая предувѣдомленіе сочинителя: «Герой романа представленъ готовымъ повиноваться и поучать, простымъ въ изобиліи, достойнымъ въ бѣдствіи». Но эта простота, это достоинство, какъ мы видѣли, проистекаютъ не изъ сознанія заслугъ и не приносятъ человѣку ничего, существенно ему нужнаго. «Въ настоящемъ вѣкѣ богатства и роскоши, кому будетъ нравиться человѣкъ съ такими свойствами? Любящіе жить въ большомъ свѣтѣ, съ негодованіемъ станутъ отвращаться отъ его скромнаго деревенскаго камина; почитающіе непристоиныя рѣчи остроуміемъ, не найдутъ въ невинной его бесѣдѣ ничего замысловатаго, а презирающіе религію будутъ смѣяться надъ тѣмъ, кто утѣшенія въ сей жизни всего болѣе почерпалъ изъ науки о жизни будущей». Мы ничего не скажемъ о третьемъ пунктѣ, но замѣтимъ относительно двухъ первыхъ, что крайности сходятся: есть простота равнозначительная пустотѣ, и слѣдовательно еще худшая безумной роскоши, которая тоже пуста; скромный каминъ, который выѣдаетъ глаза дымомъ, не доставляя пріятнои теплоты, также дуренъ, какъ и каминъ нескромныи, обдающій всѣхъ излишнимъ жаромъ; а догматическія словопренія, имѣющія дѣло съ чуждыми для человѣка интересами, съ фантастическими предметами, нисколько не лучше непристойныхъ рѣчей, ибо и то и другоо равно непристойно. Для чего новый переводъ гольдсмитова романа нуженъ людямъ нашего времени, — это, безъ сомнѣнія, знаетъ только переводчикъ. Онъ (то есть романъ, а не переводчикъ) вовсе не къ лицу современнымъ стремленіямъ, положительному направленію вѣка, дѣйствительнымъ его занятіямъ дѣйствительностью. Теперь предстоитъ надобность въ человѣкѣ трезвомъ, бодромъ, дѣятельномъ, который бы смотрѣлъ на вещи прямо и любилъ бы землю, жилище наше и нашихъ потомковъ на долгое время. Теперь мы убѣдились, что лицемѣрить и нелицемѣрно любить ложь равно вредно, что умышленно противоборствовать истинѣ и неумышленно преслѣдовать ее есть одинаковое зло. Трудно даже рѣшить, отчего больше проигрываетъ общество: отъ злобы ли злыхъ людей, или отъ равнодушія, тупости, неповоротливости, односторонности, кривосмотрѣнія людей, по природѣ добрыхъ, которые ни рыба, ни мясо. Для чего же, повторяемъ, нуженъ былъ новый переводъ творенія, явившагося въ ХVIII вѣкѣ? Ужели переводчикъ хотѣлъ поставить идеалъ гольдсмитова человѣка въ образецъ нашему человѣчеству? Да сохранитъ его Богъ отъ такого идеала, а если онъ уже выбралъ его правиломъ своей жизни да проститъ ему Богъ его прегрѣшеніе: не вѣдаетъ бо чтó творитъ. Или, быть можетъ не думая нисколько о приложеніи прошедшаго къ современному, переводчикъ имѣлъ въ виду только показать, какъ мыслили и дѣйствовали нѣкоторые люди ХVIII вѣка, какъ, пожалуй, мыслятъ и дѣйствуютъ многіе сюжеты Х1Х столѣтія, какъ мыслилъ и дѣйствовалъ всю жизнь векфильдскій священникъ съ чадами и домочадцами? Въ такомъ случаѣ можно еще оправдать появленіе новаго перевода: это будетъ поэтической картиной прошедшаго времени, воспроизведеніемъ отжившихъ идеаловъ блаженства. Читатель полюбуется имъ, какъ художникъ, который смотритъ съ удовольствіемъ на все сотворенное, умѣя находить въ каждои твари свою долю прекраснаго, или какъ философъ, который понимаетъ значеніе всего бывшаго и указываетъ ему свое историческое мѣсто, какъ натуралистъ указываетъ мѣсто даже допотопнымъ животнымъ. Но въ такомъ случаѣ — извините — мы уже потребуемъ отъ васъ, больше нежели при какой-нибудь другой цѣли, перевода вѣрнаго, изящнаго. А вашъ переводъ — мы не знаемъ, какъ вѣжливѣе о немъ отозваться — обнаруживаетъ явное невѣдѣніе ни того языка, съ котораго вы переводили, ни того, на который переводили: онъ просто — безграмотенъ. Всего забавнѣе, что переводчикъ напечаталъ отъ себя придисловіе. въ которомъ преважно разсуждаетъ о важности переводовъ, утверждая, что «переводы знаменитыхъ твореній, въ извѣстный часъ обновляясь, какъ бы возникаютъ изъ пепла, подобно баснословному фениксу», и что «это возникновеніе или возрожденіе производитъ критика, это чистилище разнообразныхъ переводовъ, этотъ строгій, хотя не всегда вѣрный блюститель вкуса и чистоты, этотъ огонь, пожирашій злое и лукавое». «Надлежитъ притомъ думать — замѣчаетъ наивно переводчикъ — что занимающійся переводомъ, сверхъ критики, долженъ слѣдовать извѣстнымъ правиламъ; они бываютъ общія и частныя, они многочисленны».... Да не мѣшаетъ объ этомъ думать! И всѣ эти высокопарныя разсужденія, всѣ эти тропы и фигуры явились или возродились по случаю новаго перевода Векфильдскаго священника, перевода крайне плохого, ужаснаго своей безграмотностью! Вотъ, чтó говорится, много шуму изъ пустяковъ! Г. Огинскій покушается (хотя довольно скромно) противопоставить свой трудъ старому переводу г. Страхова. Но какоежь тутъ можетъ быть сравненіе? переводъ Страхова для своего времени былъ очень хорошъ, а вашъ переводъ для своего времени чрезвычайно не хорошъ. Сверхъ того, несмотря на заглавіе книги, утверждающее, что переводъ сдѣланъ съ англійскаго, мы имѣемъ много основательныхъ причинъ думать, что онъ возрожденъ съ французскаго. Во-первыхъ, примѣчанія, помѣщенныя г. Огинскимъ внизу страницъ, тѣже самыя, чтó находятся во французскомъ переводѣ Векфильдскаго священника; только переводчица, Луиза Беллокъ (Веllосу отнесла ихъ на конецъ книги. Во-вторыхъ, самъ г. Огинскій говоритъ о переводчикахъ французскихъ, Нодье и г-жѣ Беллокъ. Въ-третьихъ (и это самое важное), постройка русскихъ фразъ такъ и указываетъ на грубые галлицизмы. Впрочемъ основательныя подозрѣнія наши нисколько не измѣняютъ сущности дѣла, и переводчику обижаться ими нечего. Вѣдь это только значитъ, что г. Огинскій знаетъ французскій языкъ также плохо, какъ англійскій и русскій. Другого заключенія здѣсь невозможно вывести. Представимъ нѣсколько выписокъ, довольно любопытныхъ, изъ удивительнаго, въ 1847 году, перевода. Каждая страница возродитъ предъ нами неистощимый матеріялъ удивленія:

[ocr errors]

- Свидѣтельствуюсь (т. е. je proteste), были слова Моисея, что я не хорошо понимаю силу вашего довода.» - Г. Торнгилль, при всемъ своемъ существенномъ невѣжествѣ, объяснялся свободно, о самыхъ обыкновенныхъ предметахъ распростраАллсъ плавно и. «Почему Торнгилль казался ей прелестнымъ мужчиной, и, если прибавимъ къ его качествамъ важныя принадлежности — его прекрасный видъ, его блистательную одежду, его богатство, тогда легко простимъ Оливіи». — Опять нѣтъ смысла. «Свободныя мысли о вѣроисповѣданіи (т. е. irreligioп) въ этомъ благородномъ человѣкѣ рождаются, можетъ быть, противъ его воли, такъ что, хотя свои чувствованія признаетъ онъ порочными, но касательно согласія съ ними, будучи существомъ только страдательнымъ, онъ не долженъ быть порицаемъ за свое заблужденіе». «Какое словопреніе читала дочь наша?» — «Я теперь читаю разсужденіе о любовной религіи» (т. е. виr la religion de l'aтоиr). - Англійская поэзія теперь не что иное, какъ наборъ роскошныхъ видовъ, не имѣющихъ между собою никакой связи — скопленіе прилагательныхъ, которыя, возвышая звуки, не утверждаютъ смысла». «Надѣюся въ награду имѣть честь плясать (т. е. danser) съ г-жею Софіей». - По превосходному платью, можно, кажется, судить о превосходствѣ воспитанія». Вотъ описаніе танцевъ, или пляски : «городскія дамы старались въ пляскѣ сравняться съ Оливіей; но ихъ усилія были тщетны; онѣ коверкались, вытягивались, изнемогали, подскакивали, но все это было безплодно; зрители признавали ихъ пляску превосходною; сосѣдъ, однакожь, Фламбору замѣчалъ, что ножки Ливіи двигались по музыкѣ какъ будто были ей эхомъ». «И какихъ удовольствіи, воскликнулъ г. Торнгилль, не заслуживаютъ тѣ, во власти которыхъ даровать другимъ такъ многія удовольствія? Что касается до меня, продолжалъ онъ, мое богатство огромно — любовь, свобода, удовольствія моей прелесной Оливіи, не отдамъ ей половины моихъ сокровищъ, и въ награду прошу одной милости, чтобы и меня присовокупила она къ своей собственности». - У насъ есть двѣ лошади для плуга, жеребенокъ, который служитъ намъ девятый года (т. е. la jитепt). «Точно въ тѣ минуты, когда мое семейство избавилось отъ столь ужаснаго положенія, я подоспѣлъ къ нему. (т. е. въ ту самую минуту, какъ....) «На этотъ разъ мы преклонились быть счастливыми и. - Дамы поддерживали между собою разговоръ одна другой. » «Притомъ, если владѣлецъ земли существенно (т. е. дѣйствительно) любитъ мою старшую дочь». - Государь мой, отвѣчалъ я незнакомцу, прижавъ (т. е. сжавъ) его руку, вы столько угодили мнѣ вашимъ свободнымъ разговоромъ, что

« ПредыдущаяПродолжить »