Изображения страниц
PDF
[ocr errors][ocr errors]

Я ужь давно не вѣрю въ раздѣленіе поэтическихъ произведеній на субъективныя и объективныя; а прочитавъ новый переводъ Векфильдскаго, или, какъ называли его прежде, Вакефильдскаго священнива, убѣдился совершенно въ основательности моего невѣрія. Всѣ произведенія поэзіи, больше или меньше, субъективны, т. е. всѣ они высказываютъ внутренній міръ автора, который напрасно бы старался утаить свои задушевныя мысли и чувства. Чисто объективнаго позтическаго представленія жизни — такого, гдѣ бы поэтъ не подавалъ собственнаго голоса въ дѣлахъ людей, гдѣ бы умирали его мнѣнія, гдѣ бы уничтожались его ощущенія — не было, нѣтъ и не будетъ. Внимательный читатель узнаетъ творца при всей видимой его скрытности, кажущемся притворствѣ; онъ можетъ не только отгадать нѣкоторыя черты характера поэта по нѣкоторымъ мѣстамъ сочиненія, но и создать, по этимъ чертамъ, ясное, цѣльное представленіе всего характера. Такъ Гервинусъ, анализируя творенія Шекспира, выводитъ изъ анализа очень любопытныя замѣтки о событіяхъ въ его жизни, которую мы такъ мало знаемъ: глубокомысленный критикъ становится въ тоже время и вѣрнымъ біографомъ. Поэты, повидимому безстрастные въ изображеніи страстей, или, чтó одно и тоже, не увлекаемые ни одною исключительною страстію, принадлежали, какъ теперь извѣстно и какъ можно видѣть изъ ихъ поэтическихъ произведеній, къ людямъ исключительнаго направленія, къ поборникамъ извѣстной партіи. Политическія мнѣнія Шекспира, творца по преимуществу, высказываются въ Коріoланѣ, романы Вальтера-Скотта обличаютъ аристократа, тори, романы Купера — американца, но американца — консерватора. И потому названія объективный и субъективный поэтъ, какъ раздѣляющія одно и тоже творчество на двѣ рѣзкія, не существующія половины, должно быть изгнано изъ теоріи. Еслижъ и позволится сохранить ихъ, то единственно для означенія различныхъ степеней поэтическаго представленія, изъ которыхъ на одной мы легко знакомимся съ личностью автора, а на другой это знакомство пріобрѣтается долговременнымъ вниманіемъ, но отнюдь не для показанія различной, даже противоположной сутдности какихъ-то двухъ родовъ поэзіи. Вѣдь и въ жизненномъ знакомствѣ тоже самое, что въ знакомствѣ книжномъ: одного ближняго узнаешь, какъ только онъ раскрылъ ротъ; съ другимъ надобно съѣсть три пуда соли. Изъ этого не слѣдуетъ однакожь, чтобы послѣдній не выразилъ себя такъ или иначе, рано или поздно, дѣломъ или слоВомъ. Вслѣдствіе этого, біографія автора становится особенно важною: ибо созданіе поэтическаго вымысла отражаетъ въ себѣ и поэта, ибо существуетъ тѣсная, необходимая связь между тѣмъ, что произвелъ онъ въ минуты вдохновенія, и тѣмъ, чтó онъ былъ самъ, всегда и вездѣ. Личность творца или его постоянныя свойства и временное расположеніе души его легли неизбѣжно не только въ основѣ цѣлаго, но и въ каждомъ дѣйствующемъ лицѣ, въ каждой части дѣйствія. Свѣдѣнія о жизни Гольдсмита, заимствованныя Вальтеръ-Скоттонъ изъ сочиненій Пріора и приложенныя къ русскому и французскому переводамъ Векфильдскаго священника, даютъ намъ возможность опредѣлить характеръ автора. Отецъ Гольдсмита, въ числѣ многихъ даровъ природы, получилъ странную, баснословную нынѣ способность — презирать вполнъ земныя блага. Изучивъ многіе предметы, преимущественно фантастическіе, онъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія о предметахъ дѣйствительныхъ, о дѣлахъ сего, т. е. грѣшнаго міра. Смотря все вверхъ, онъ никогда не смотрѣлъ себѣ подъ ноги; удивительная безпечность, крайняя непредусмотрительность равнялись простотѣ его нравовъ. Можно было извинить первыя по той же самой причинѣ, по которой можно было не уважать послѣднюю, именно потому, что его достоинетва и недостатки были врожденные: разумъ и воля умывали здѣсь свои руки. Онъ не пріобрѣлъ однихъ и не старался уничтожить другіе, какъ честный воинъ. Онъ шелъ, руководимый слѣпымъ инстинктомъ, безъ труда и слѣдовательно безъ заслуги. Герой нассивной добродѣтели, если только могутъ быть пассивные герои, онъ всю жизнь сохранилъ вѣру въ добро, переходящую въ суевѣріе Безсознательный оптимизмъ управлялъ его чувствами и мыслями; но этотъ оптимизмъ не выросъ на почвѣ мышленія, а дался ему отъ природы, не стоилъ ему ни гроша. Я знаю, какъ бы назвали теперь подобнаго философа, презирающаго земныя блага; но не знаю навѣрное, какъ называли его люди тогдашняго вѣка. Впрочемъ современники гольдснитова отца отзывались о немъ очень положительно: «Гольдсмиты — странные люди. У нихъ все по своему; они глотаютъ первый кусокъ, никогда не заботясь о слѣдующемъ.» Причина такой беззаботности объяснена также благоразумно. «Это происходитъ оттого, говорили, что сердце у нихъ устроено хорошо, но голова не на своемъ мѣстѣ.» А вотъ любопытный отзывъ о немъ самого сына, автора Векфильдскаго священника: «Отецъ мой считалъ деньги презрѣннымъ прахомъ. Онъ пріучилъ насъ сочувствовать бѣдствіямъ ближнихъ, какъ истиннымъ, такъ и ложнымъ, но не далъ средствъ сопротивляться бѣдствію. Мы были чрезвычайно искусны въ искреннемъ желаніи давать другимъ милліоны и не имѣли способности заработывать копѣйку.» Такое воспитаніе, отрывая человѣка отъ дѣйствительныхъ интересовъ жизни, уноситъ его въ холодную даль фантастическаго міросозерцанія. Оно убиваетъ энергію дѣйствія, чтобы дать раздолье теплымъ опущеніямъ, которыми ничего не сдѣлаешь для пользы общества, а развѣ только будешь забавляться ими для собственной пріятности и развлеченія. Оно наконецъ не спасаетъ и самого воспитанника при встрѣчѣ его съ дѣйствительною жизнію, когда нужна борьба съ врагомъ, а не спокойное созерцаніе враждебныхъ предметовъ, когда необходима сила, а не умилительныя чувства. Гольдсмитъ испытывалъ всю жизнь неловкое положеніе отъ батюпкина оптимизма: непредусмотрительность и слѣпое довѣріе къ той истинѣ, что все идетъ къ лучшему, давали ему порядочные щелчки. Но такъ какъ онъ отъ той же предусмотрительной природы, въ рукахъ которой ядъ и противоядіе, получилъ огромную долю терпѣнія, этой знаменитой добродѣтели ословъ, и равнодушія, этого стоическаго достоинства хладнокровныхъ животныхъ, то удары судьбы отражались отъ его души подобно тому, какъ стрѣлы отражаются отъ толстой шкуры бегемота. Несмотря на уроки дѣйствительныхъ непріятностей, Гольдсмитъ стремился больше къ мечтамъ, нежели къ существенности. Онъ кормилъ себя баснями и думалъ, что тотъ же кормъ пригоденъ всѣмъ птицамъ безъ разбора. Онъ не жаловался на удары судьбы или общества и вообразилъ, что лучшее, единственное средство быть счастливымъ — не жаловаться на несчастіе. Умирая, отецъ оставилъ ему, вмѣсто всякого движимаго и недвижимаго имущества, свое родительское благословеніе — наслѣдство прекрасное, единственно-нужное тѣмъ, кто презираетъ земныя блага. Но не хорошо здѣсь лишь то обстоятельство, что наслѣдникъ, какъ бы ни думалъ онъ о счастіи, впадаетъ непремѣнно въ противорѣчіе между своими понятіями, которыя можно оставить, и естественными побужденіями, отъ которыхъ невозможно отвязаться. Гольдсмитъ высоко уважалъ благословеніе, однакожь чувствовалъ, что на него не покупаются дрянныя блага земли, необходимыя живущему. Притомъ же природа не

дала ему «дурной способности» (его собственное выраженіе)заботиться о себѣ самомъ, находить покровительство въ своихъ силахъ, устроивать твердымъ трудомъ свою жизнь. Беззаботный, не привыкшій къ порядку, даже находящій удовольствіе въ безпорядкѣ, онъ долгое время велъ скитальческую жизнь, пробовалъ счастія въ карточной игрѣ — вѣроятно съ цѣлію выиграть, но случилось такъ, что онъ проигралъ и послѣднее. И между тѣмъ тотъ же самый человѣкъ писалъ къ своему другу слѣдующее: «Я не завидую тебѣ въ твоихъ благахъ. Спокойный въ уголку моемъ, смѣюсь надъ свѣтомъ и надъ собою, самымъ смѣшнымъ предметомъ въ свѣтѣ.» Не знаю, какого качества эта врожденная доброта, при которой добрякъ не отказывается обыгрывать ближнихъ, и не понимаю, въ чемъ достоинство такъ называемаго спокойствія, которое не видитъ безпокойствія другихъ, а само есть подарокъ вялой природы, инстинктуальная способность неподвижныхъ натуръ. Странствовать по свѣту съ одной сорочкой на тѣлѣ и съ неограниченнымъ довѣріемъ къ судьбѣ, когда все оканчивается лишь этимъ довѣріемъ и когда нѣтъ другихъ побужденій къ странствію, кромѣ желанія ходить или не желанія заняться дѣломъ — неужели значитъ жить? Гольдсмитъ принадлежалъ именно къ подобнымъ людямъ. Вальтеръ-Скоттъ справедливо называетъ его «цивилизованнымъ цыганомъ». Въ составленіи книгъ, какъ и въ практикѣ жизни, онъ увлекался своею безпечностью, не давалъ себѣ труда проводить по сочиненію одну опредѣленную мысль. Виги упрекали его за исторію Англіи, въ которой онъ служилъ не пользамъ народа. У меня вовсе не было этого въ виду — отвѣчалъ онъединственная цѣль моя состояла въ томъ, чтобъ написать книгу извѣстнаго объема, которая не сдѣлала бъ никому зла, если не могла сдѣлать никакой пользы.» Необходимость доставать хлѣбъ управляла перомъ его, замѣняя ему авторское честолюбіе. Сверхъ того онъ былъ не разборчивъ въ выборѣ предметовъ и писалъ часто не взвѣшивая своихъ силъ и не имѣя достаточныхъ свѣдѣній. Отъ исторіи греческой переходилъ онъ съ равною легкостью къ исторіи натуральной. Изучалъ ли ты птицъ? спросили его друзья, когда онъ принялся за изложеніе орнитологіи. Нисколько, отвѣчалъ онъ пренаивно: я съ трудомъ различаю гуся отъ лебедя. Джонсонъ отнесся такъ о предпринятомъ сочиненіи: «Натуральная исторія Гольдсмита будетъ также истинна и также занимательна, какъ арабская сказка». Сколько здѣсь врожденной доброты и душевнаго спокойствія, предоставляемъ рѣшить людямъ отъ природы добрымъ и спокойнымъ; но что это безчестно — видитъ каждый изъ насъ. По такимъ даннымъ характера, не трудно составить понятіе о значеніи и тонѣ «Векфильдскаго Священника», сочиненія, написаннаго съ натуры, котораго каждая подробность, съ любовію изображенная, напоминала автору радости его дѣтства, событія у домашняго очага. Примрозъ, векфильдскій священникъ, есть портретъ гольдсмитова отца: таже врожденная довѣрчивость къ судьбѣ, позволяющая дѣлать все, чтó угодно и принимающая флегматическое состояніе духа за спокойствіе чистой совѣсти, за подвигъ добродѣтели; тоже презрѣніе къ прямымъ обязанностямъ человѣка и занятіе фантастическими сюжетами. Джоржъ, старшій сынъ священника, очень плохъ, какъ герой романа; но иначе и быть не могло, потому-что онъ вѣрная копія самого Гольдсмита, плохого героя жизни. Авторъ былъ воленъ въ выборѣ сюжета и дѣйствующихъ лицъ, и еслибъ онъ ограничился только воспроизведеніемъ своего семейственнаго быта, картинами случаевъ, совершившихся въ кругу родномъ, какъ въ любезномъ намъ муравейникѣ , портретами лицъ знакомыхъ, друзей или связанныхъ съ нимъ узами крови, то конечно никто бы не имѣлъ права осудить его ни за тѣсную рамку созданія, ни за любовь, съ которой онъ надъ нимъ трудился. Но, къ сожалѣнію, Гольдсмитъ не ограничился этимъ. Онъ простеръ дальше свои виды — и впалъ въ большія ошибки. Онъ захотѣлъ въ своей жизни видѣть законы жизни для всѣхъ; онъ чувства, или, вѣрнѣе, малочувствіе хладнокровнаго сердца принялъ за нормальное состояніе каждаго сердца; онъ свое слѣпое довѣріе къ судьбѣ вмѣнилъ въ неизмѣнную обязанность каждому страдальцу, который не слѣпъ и не суевѣренъ. Дѣло въ томъ, что Гольдсмитъ никогда не былъ вполнѣ несчастливъ: въ этомъ случаѣ легко проповѣдывать покорность несчастію. Во-вторыхъ, дѣло въ томъ, что не всякаго природа построила одинакимъ образомъ: если одному, на ряду съ врожденною безпечностью, дала она врожденную же способность переносить безъ ропота плоды собственныхъ промаховъ, то другого наградила она мудрою заботливостью и вмѣстѣ тонкою чувствительностью. Видѣть естественное въ своемъ только — значитъ не допускать разнообразія природы и обнаруживать явную тупость воззрѣній. Хорошо еще, когда бы нравственныя предписанія романа вытекали изъ устъ человѣка мужественнаго, занятаго дѣйствительнымъ счастіемъ и дѣйствительными бѣдствіями міра; но въ векфильдскомъ священникѣ говоритъ ихъ человѣкъ безпечный, тугой на подъемъ мысли и еще болѣе тугой на движеніе воли, равно способный къ добру и злу, скиталецъ по инстинкту и выбору. Какія истины откроетъ намъ подобный ораторъ? Нѣтъ, онъ скроетъ отъ насъ истину, потому-что самъ ищетъ ее Богъ знаетъ гдѣ, и будетъ возглашать ложь, вполнѣ убѣжденный въ справедливости своихъ мнѣній: ибо, повторимъ, у него сердце можетъ быть и доброе, но голова не на своемъ мѣстѣ. Люди, воспитанные въ школѣ векфильдскаго

« ПредыдущаяПродолжить »