Изображения страниц
PDF

люди появляются вмѣстѣ съ писцомъ и данщикомъ; ихъ удерживаютъ на мѣстѣ не запрещеніемъ уходить, а запрещеніемъ владѣльцамъ другихъ земель принимать ихъ къ себѣ. Татарская дань платилась съ опредѣленнаго количества сохъ, насчитаннаго переписью; сидѣли-ли на мѣстѣ, всѣ работники или часть ихъ уходила въ Орду–все равно надо было датить одно и то же количество Дани: Отсюда стремленіе удерживать на мѣстѣ людей, написанныхъ въ дань и группировавшихся въ волостныя и городскія сотни, съ сотниками во главѣ (иногда и дань, какъ прямая подать, взимавшаяся съ членовъ сотни, называется сотною, напр. въ жалованной грамотѣ 1538 г.).

В. Сm.

Данетъ (Канъ-Баптистъ-Гаспаръ Паnсе)— франц. элленистъ (1750—1805), проф. греч. яз. въ сollége de Егаnсе, издатель греч. и латин. писателей, съ очень цѣнными комментаріями.

Дантанъ (Dantan)–фамилія франц. художниковъ: 1) Антуанъ-Лоранъ Д. (1798— 1878), скульпторъ, ученикъ своего отца. Получивъ въ 1828 г. отъ парижской акадоміи художествъ большую премію за статую: «Умирающій Геркулесъ», онъ, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, совершенствовался въ Римѣ, и, по возвращеніи оттуда въ Парижъ, составилъ себѣ почетную извѣстность многочисленными статуями и портретными бюстами, по прекрасной характеризаціи изображенныхъ лицъ и по мастерству лѣпки. Главныя его произведенія: мраморная статуя «Молодой купальщикъ» (1833, въ Люксанбургскомъ музеѣ, въ Парижѣ); «Пьяный Силенъ» — мраморный барельефъ, задуманный и исполненный совершенно въ античномъ духѣ (1835); бронзовая статуя Абр. Дюкена, для его памятника въ Діеппѣ (1844), и такая же статуя Малерба, для г. Кана (1847). Статуями его работы украшены церкви св. Гервасія, св. Клотильды, и св. Лаврентія, С.-Жерменъ д"Оксерруа, башня св. Іакова, Новый Лувръ и многія другія парижскія зданія.--2) ЖанъПьеръ Д. (1800— 69), братъ предыдущаго, также скульпторъ, ученикъ сперва своего брага, а потомъ парижской акд. худ. и Бозіо. Его спеціальность составляли портретные бюсты, въ которыхъ онъ съ удивительною вѣрностью передавалъ внѣшнія черты и характеръ своихъ моделей. Изъ произведеній его въ этомъ родѣ можно указать на мраморные или бронзовые бюсты: Пьера Лескó, Суфлó и Бинó (въ Версалѣ), Жана Барта (въ Луврѣ), Беллини, Бoельдье и Карла Вернé” (въ Руанскомъ музеѣ). Ему принадлежатъ, кромѣ того, бронзовая статуя Боельдье въ памятникѣ, воздвигнутомъ этому композитору въ Руанѣ, и вѣкоторыя другія портретныя статуи. Но въ особенности онъ прославился своими бюстиками и статуэтками, представляющими, въ каррикатурномъ видѣ, знаменитости его времени, напр., Тальерана, Ротшильда, Листа, пѣвицу Малибранъ, прусскаго короля Виль255; 5, 21; ша, Фр. Сульё и т. д. Въ работахъ этого рода Д. выказалъ рѣдкое умѣнье подмѣчать комическія особенности физіономій и воспроизво

Энциклопед. Словарь. т. Х.

дить ихъ съ благодушіемъ и чувствомъ мѣры, не оскорбляя самолюбія позировавшихъ предъ нимъ оригиналовъ. —3) Жозефъ-Эдуардъ Д. (род. въ 1848). историческій живописецъ, сынъ

предыдущаго, ученикъ Пильса и А. Лемана.

зъ его картинъ наиболѣе извѣстны: «Эпизодъ изъ послѣдняго дня Помпеи», «Уголокъ мастерской художника» (въ Люксанбургскомъ музеѣ), «Геркулесъ у ногъ Омфалы», «Монахъ, вырѣзающій изъ дерева распятіе» (въ Нантск. музеѣ) и «Пресв. Троица» (пис. восков. красками въ капеллѣ Безенской богадѣльни на Марнѣ). II. III. I 14. С—въ.

Дантаетъ (Маноэль Пинто-деСуза Пantas) —бразильскій гос. дѣят., по профессіи адвокатъ. Род. въ 1831 г. Избранный въ палату депутатовъ, онъ, благодаря ораторскому таланту, занялъ видное мѣсто и скоро примкнулъ къ либеральной партіи. Въ кабинетѣ Захарія Васконселлосъ (1866–68) Д. занималъ постъ мин. земледѣлія и торговли. Въ этой должности онъ подписалъ договоръ, открывшій р. Амазонскую иностраннымъ судамъ. Въ 1880-81 г. Д. былъ мин. юстиціи; въ 1884 г. ему было поручено составленіе кабинета, въ которомъ онъ самъ занялъ постъ министра финансовъ и президента. совѣта. Содѣйствуя стремленіямъ аболиціонистовъ, онъ отъ имени правительства внесъ въ палату проектъ, составленный депутатомъ Родольфомъ Д. (см. ниже), но палата отвергла проектъ. Императоръ распустилъ палату, но новые выборы не измѣнили ея состава и проектъ снова не прошелъ. Д. долженъ былъ подать въ отставку (въ маѣ 1885 г.). Отмѣна рабства осуществилась, однако, въ 1888 г., и въ проведеніи этой реформы Д., бывшій тогда въ оппозиціи, игралъ немаловажную роль. Послѣ государственнаго переворота 1889 г. Д. стоитъ въ сторонѣ отъ политической жизни. Его сынъ, Родольфъ - Эпифаніо де Суза Д.— тоже политич. дѣятель. Род. въ 1854 г., занимался адвокатурой въ Багіи, въ 1878— 1885 году засѣдалъ въ палатѣ депутатовъ, въ 1882 г. исполнялъ обязанности министра внутреннихъ дѣлъ и народнаго просвѣщенія въ либеральномъ кабинетѣ Кампоса. Въ 1884 г., какъ вождь партіи аболиціонистовъ, подалъ въ палату проектъ объ отмѣнѣ рабства (о судьбѣ проекта см. выше). Основалъ независимый органъ «Лоrnal dо Вrazil».

Данте Алитьери (1265—1321)–величайшій древне-итальянскій поэтъ, единственный изъ средневѣковыхъ, котораго мы не изучаемъ только, но и продолжаемъ читать, чьи образы и терцины живутъ въ памяти каждаго, запечатлѣнные, его личнымъ чеканомъ. Мы и знаемъ его, главнымъ образомъ, какъ поэта; новѣйшая критика разрушила почти все, что

Iдолгое время ходило подъ именемъ его внѣш

ней, фактической біографіи. Изъ своихъ предковъ онъ поминаетъ лишь одного, Каччьягвиду; объ его отцѣ и матери ничего не извѣстно, какъ неизвѣстны обстоятельства его ранней юности; онъ самъ признаетъ свое первоначальное образованіе недостаточнымъ, а мнѣніе о томъ, что Брунетто Латини былъ его учителемъ, слѣдуетъ окончательно устранить; впослѣдствіи онъ овладѣлъ въ значительной мѣрѣ схоластическою ученостью, чи

5

талъ доступныхъ ему классиковъ, Виргилія. Въ 1274 г. девятилѣтній мальчикъ залюбовался на майскомъ праздникѣ дѣвочкой однихъ съ нимъ лѣтъ, дочерью сосѣда, Беатриче Портинари; это его первое автобіографическое воспоминаніе. Онъ и прежде ее видалъ, но впечатлѣніе именно этой встрѣчи обновилось въ немъ, когда девять лѣтъ спустя (въ 1283 г.) онъ увидѣлъ ее снова уже замужнею женщиной и на этотъ разъ увлекся ею. Она становится на всю жизнь «владычицей его помысловъ», прекраснымъ символомъ того нравственно-поднимающаго чувства, которое онъ продолжалъ лелѣялъ въ ея образѣ, когда Беатриче уже умерла (1290), а Т самъ онъ вступилъ въ одинъ изъ тѣхъ дѣловыхъ браковъ, браковъ по политическому разсчету, какіе въ то время были въ ходу. Семья Д. держала сторону флорентійской партіи Черки, враждовавшей съ партіей Донати; Д. женился (до 1298 г.) на Джеммѣ Донати. Джемма и Беатриче, мирная поэзія домашняго долга и идеальная страсть на сторонѣ— обычныя явленія средневѣкового общества, вырывавшагося изъ оковъ обрядовой семьи къ требованіямъ свободнаго чувства. Когда Д. былъ изгнанъ изъ Флоренціи, Джемма осталась въ городѣ съ его дѣтьми, блюдя остатки отцовскаго достоянія; она.—типъ тѣхъ честныхъ матронъ, которыя сидѣли у колыбели и разсказывали у очага старыя сказки про троянцевъ, Фіезоле и Римъ (Рай, ХV, 121, и сл.). Д. слагалъ тогда свои пѣсни въ прославленіе Беатриче, свою Божественную Комедію, и въ ней Джемма не упомянута ни словомъ. Въ послѣдніе годы онъ жилъ въ Равеннѣ; вокругъ него собрались его сыновья, Якопо и Пьетро, поэты и будущіе его комментаторы, и дочь Беатриче; Джемма была еще въ живыхъ, но вдали отъ семьи. Боккаччіо, одинъ изъ первыхъ біографовъ Д., обобщилъ все это: будто Д. женился по принужденію и уговорамъ и въ долгіе годы изгнанія ни разу не подумалъ вызвать къ себѣ жену. Джемма очутилась какой-то Ксантипшой.

Первое актовое упоминаніе о Д., какъ общественномъ дѣятелѣ, относится къ 1296 и 1297 годамъ; въ 1800 и 1301 г. мы встрѣчаемъ его въ числѣ пріоровъ; въ 1802 г. онъ былъ изгнанъ, вмѣстѣ съ своей партіей, и никогда болѣе не увидѣлъ Флоренція, «прекраснаго логовища», гдѣ онъ покоился ягненкомъ и къ которому продолжалъ страстно стремиться въ теченіе всей своей жизни. " Беатриче опредѣлила тонъ его чувства, опытъ изгнанія–его общественные и политическіе взгляды, ихъ архаизмъ. Гвельфы и гибеллины, какъ папская и имперская партіи, уже отжили въ Италіи; въ городахъ ведется соціальная борьба оптиматовъ и бурЖУ9, 38. Которыми поднимается плебсъ и готовая явиться къ захвату власти тираннія. Въ гвельфской Флоренціи боролись такимъ образомъ оптиматы–партія черныхъ, съ семьей Донати во главѣ, Ти бѣлые— пополаны, СредИ КОТорыхъ наибольшимъ вліяніемъ пользовалась семья Черки. Первыхъ поддерживалъ папа, вторыхъ обвиняли въ гибеллинскихъ симпатіяхъ, въ тайномъ союзѣ съ раз

сѣянными "по Италіи и Тосканѣ обрывками стараго имперскаго гибеллинства. Новыя городскія партіи естественно искали матеріальной помощи на сторонѣ; еще естественнѣе было требованіе идеальнаго оправданія борьбы, и его находили въ готовыхъ формулахъ гвельфства и гибеллинства, но подъ условіемъ новаго ихъ пониманія. Пораженные своими противниками, людьми той же партіи, гвельфы поднимали гибеллинское знамя. Такъ было и съ Д., но при особыхъ условіяхъ, характеризующихъ его, КАКЪ мыслителя. И ПОЭТа; ОНЪ IIIIОСТОЯННО ИСКалгъ принциціальнаго основанія всему, что происходило въ немъ самомъ и вокругъ него, въ жизни аффекта и общественной. Эта вдумчивость, эта жажда общихъ началъ, опредѣленности, внутренней цѣльности не исключали у него ни страстности, ни воображенія; то и другое мирилось, опредѣляя качества его поэзіи, его стиля, образность его абстракціи. Любовь къ Беатриче получала для него таинственный смыслъ; онъ вносилъ его въ каждый ея моментъ, расчленяя его путемъ аллегорическихъ толкованій–и онъ слагаетъ повѣсть своей молодой, обновившей его любви: «Обновленную жизнь» (VitaМuоva).Смѣлые и граціозные, порой сознательно грубые образы фантазіи складываются въ его Комедіи въ опредѣленный, строго разсчитанный рисунокъ, симметричность котораго продумана до послѣдней черты. Онъ очутился въ водоворотѣ партій, умѣетъ быть завзятымъ даже муниципалистомъ; но у него потребность сосчитаться съ собой, уяснить себѣ принципы дѣятельности — и онъ пишетъ свой латинскій трактатъ «De Мonarchiа», своеобразный апоѳеозъ гуманитарнаго императора, рядомъ съ которымъ онъ желалъ бы поставитъ столь же идеальное папство. Онъ гибеллинъ, но личнаго, идеальнаго пошиба; это одно должно было отшатнуть его отъ его сверстниковъ; уже въ первые годы изгнанія ему пришлось стать одному (Рай, ХVП, 68,9).

Годы изгнанія были для него годами скитальчества, тревожныхъ надеждъ и неудачныхъ попытокъ вернуться на родину; ему пришлось испытать, какъ горекъ чужой хлѣбъ и трудно подниматься по чужимъ лѣстницамъ (Рай,ХVІІ, 55). Уже въ ту пору онъ былъ лирическимъ поэтомъ среди тосканск. поэтовъ «новаго стиля»— Чино изъ Пистойи, Гвидо Кавальканти и другихъ,–вышедшимъ изъ условности провансальцевъ и любовной метафизики болонской школы къ пониманію поэзіи, какъ голоса сердца (Чист. ХХ1V ст. 52 и сл.). Его Уita Nuovа уже написана; изгнаніе настроило его серьезнѣе, поставило передъ нимъ новыя задачи, воспитало, за вопросами партій и областныхъ самолюбій, идею культурной родины, Италіи. Онъ продолжаетъ работать надъ собою, писать съ перебоями и остановками, понятными въ условіяхъ скитальческаго существованія. Онъ затѣваетъ свой «Пиръ», Сonviviо, аллегорическисхоластическій комментарій къ четырнадцати канцонамъ, желая выяснить въ немъ общіе этическіе вопросы на итальянскомъ языкѣ, въ назиданіе тѣмъ, которые, подобно ему, не сидѣли за трапезой священной, т. е. латинской науки, но готовы подобрать крохи, падающія съ ея стола. Но «Сonvivio» не конченъ: напи

сано было лишь введеніе и толкованіе къ 3-мъ канцонамъ. Не конченъ, обрываясь на 14-ой главѣ 2-ой книги, и латинскій трактатъ о народномъ языкѣ или краснорѣчіи (De vulgari eloquentia), полный блестящихъ просвѣтовъ на родственныя отношенія романскихъ языковъ (linguа d'ос, linguа d'oil и lingua di si), но извращающій историческую точку зрѣнія, потому что латинскій языкъ, т. е. языкъ знакомой Д. письменности (grammatiса), становится не въ началѣ ихъ развитія, а въ концѣ: это—языкъ условно созданный по уговору многихъ народовъ, переставшихъ понимать другъ-друга, такъ разошлись ихъ родные говоры. Одно изъ преимуществъ итальянской рѣчи–ея близость къ условной грамматической латыни.

Въ годы изгнанія создались постепенно, и при тѣхъ же условіяхъ работы, три кантики Божественной Комедіи. Время написанія каждой изъ нихъ можетъ быть опредѣлено лишь приблизительно. Гай дописывался въ Равеннѣ, и нѣтъ ничего невѣроятнаго въ разсказѣ Боккаччіо, что послѣ смерти Д. его сыновья долгое время не могли доискаться тринадцати послѣднихъ пѣсенъ. Понятна психологически и легендарная обстановка разсказа, сложившаяся въ равеннскихъ кружкахъ.

Внѣшняя судьба Д. за все это время полна неясностей; онъ постоянно исчезаетъ изъ глазъ; фактическихъ свѣдѣній о немъ мало. На первыхъ порахъ онъ нашелъ пріютъ у властителя Вероны, Бартоломео делла Скала; пораженіе въ 1304 г. его партіи, пытавшейся силой добиться водворенія во Флоренціи, обрекло его на долгое странствованіе по Италіи. Мы видимъ его въ Болоньѣ, въ Луниджьянѣ и Казентино. Въ 1308—9 гг. онъ очутился въ Парижѣ, гдѣ выступалъ съ честью на публичныхъ диспутахъ, обычныхъ въ университетахъ того времени. Здѣсь застала его вѣсть, что импе533.253, 13; 33333..”122 Гдеальныя грезы его «Монархіи» воскресли въ немъ съ новой силой; онъ вернулся въ Италію (вѣроятно, въ 1310-мъ, либо въ началѣ 1311 г.), чая ей обновленія, себѣ–возвращенія гражданскихъ правъ. Его «посланіе къ народамъ и правителямъ Италіи» полно этихъ надеждъ, восторженной увѣренности; онъ самъ спѣшитъ преклониться передъ цезаремъ-освободителемъ, въ которомъ воплощалъ свои политическія грезы; онъ надѣялся, торжествовалъ и грозилъ; это даетъ содержаніе его письмамъ къ императору и гражданамъ Флоренціи, этому «смрадному логовищу лисицы». Но императоръ-идеалистъ внезапно скончался (1313), а 6 ноября 1315 г. Раньери ди Заккарія изъ Орвьетто, намѣстникъ короля Роберта во Флоренціи, подтвердилъ противъ Д., его сыновей и многихъ другихъ декретъ изгнанія, осудивъ ихъ на казнь, если бы они попались въ руки флорентійцевъ. Есть извѣстіе, что Д. было предложено вернуться, но подъ условіями унизительными для его достоинства, и будто бы Д. горделиво отказался. Такъ говоритъ Боккаччіо и дантовское письмо къ одному безыменному флорентійскому другу, заподозрѣнное новѣйшей критикой, какъ многія другія посланія Д.

Съ 1316—17 г. онъ поселился въ Равеннѣ,

куда его вызвалъ на покой синьоръ города, Гвидо да Полента, представитель нарождавшагося типа культурнаго тиранна и поэтъ. Здѣсь писались или дописывались пѣсни Рая, въ кругу дѣтей, среди друзей и поклонниковъ, которыхъ Боккаччіо засталъ уже стариками, и разсказы которыхъ онъ записалъ. Латинскія эклоги, которыми Д. обмѣнялся въ послѣдніе годы жизни съ болонскимъ эрудитомъ и поэтомъ Джіованни ди Вирджиліо, бросаютъ вечерній свѣтъ на интимныя отношенія старѣвшагося поэта. Джіованни звалъ его въ Болонью, манилъ лавровымъ вѣнкомъ; и Д. онъ когда-то снился, но во Флоренціи, на берегахъ родного Арно. Теперь уже поздно, говоритъ онъ, да и друзья тревожно спрашиваютъ: неужели онъ согласится? Сцена дѣйствія эклогъ, въ которыхъ бесѣдующія лица — пастухи съ классическими именами, подсказана идилліей и вмѣстѣ дѣйствительностью: отъ нея вѣетъ прохладой сосноваго лѣса; знаменитой равеннской Пинеты, шопотъ которой, вспомнился. Д. въ видѣніяхъ земного рая (Рurg. ХХVП1, 19 и сл.).

Д. скончался 6 сентября 1821 г. и похороненъ въ Равеннѣ; великолѣпный мавзолей, который готовилъ ему Гвидо да Полента, не былъ воздвигнутъ за смертью послѣдняго; нынѣ сохранившаяся гробница относится къ болѣе позднему времени. Всѣмъ знакомый портретъ Д. лишенъ достовѣрности: Боккаччіо изображаетъ его бородатымъ, вмѣсто легендарнаго, гладко выбритаго, но въ общемъ его изображеніе отвѣчаетъ нашему традиціонному: продолговатое лицо, съ орлинымъ носомъ, большими глазами, широкими скулами и выдающейся нижней губой; вѣчно грустный и сосредоточенно-задумчивый.

Въ трактатѣ о «Монархіи» сказался Д.-политикъ; для пониманія поэта и человѣка важнѣе всего знакомство съ его трилогіей: Vitа Nuovа, Соnvivіо и Божественной Комедіей. Это, въ самомъ дѣлѣ, трилогія, хотя не въ томъ смыслѣ, какъ понимаетъ ее новѣйшая нѣм. критика, перенося въ средніе вѣка обостренную борьбу современнаго человѣка, переходящаго отъ дѣтски непосредственной вѣры въ періодъ раціоналистическихъ сомнѣній, изъ которыхъ полнота знанія можетъ снова вернуть къ сознательному утвержденію того, во что наивно вѣрило сердце. Д. былъ человѣкъ строго религіозный и не пережилъ тѣхъ острыхъ нравственныхъ и умственныхъ колебаній, отраженіе которыхъ видѣли въ Сonvivio; тѣмъ не менѣе за Сonviviо остается среднее, въ хронологическомъ смыслѣ, мѣсто въ развитіи дантовскаго сознанія, между Vita Мuovа и Божественной Комедіей. Связью и объектомъ развитія является Беатриче, въ одно и то же время и чувство, и идея, и воспоминаніе, и принципъ, объединившіеся въ одномъ образѣ.

Въ числѣ юношескихъ стихотвореній Д. есть одинъ хорошенькій сонетъ къ его другу, Гвидо Кавальканти, выраженіе реальнаго, игриваго чувства, далекаго отъ всякой трансцендентности. Беатриче названа уменьшительнымъ отъ своего имени: Биче. Она, очевидно, замужемъ, ибо, съ титуломъ монна (— мадонна), рядомъ съ нею упоминаются и двѣ другія

красавицы, которыми увлекались и которыхъ воспѣвали друзья поэта, Гвидо Кавальканти и Лапо Джіянни: «хотѣлъ бы я, чтобы какимънибудь волшебствомъ мы очутились, ты, и Лапо, и я, на кораблѣ, который шелъ бы по всякому вѣтру, куда бы мы ни пожелали, не страшась ни бури, ни непогоды, и въ насъ постоянно росло бы желаніе быть вмѣстѣ. Хотѣлъ бы я, чтобы добрый волшебникъ посадилъ съ нами и монну Ванну (Джіованну), и монну Биче (Беатриче.), и ту, которая стоитъ у насъ подъ номеромъ тридцатымъ, и мы бы вѣчно бесѣдовали о любви, и онѣ были бы довольны, а какъ, полагаю, довольны были бы мы!»

Но Д. былъ способенъ къ другому, болѣе выспренному чувству. Когда онъ выходилъ изъ игриваго тона и вдумывался въ голосъ своего сердца, любовь казалась ему чѣмъ-то священнымъ, таинственнымъ, въ чемъ плотскіе мотивы улетучивались до желанія лицезрѣть Беатриче, до жажды одного ея привѣта, до блаженства пѣть ей хвалы. Чувство настраивалось до крайностей одухотворенія, увлекая за собою и образъ милой: она уже не въ обществѣ веселыхъ поэтовъ; постепенно одухотворяемая, она становится призракомъ, «молодой сестрой ангеловъ»; это божій ангелъ, говорили о ней, когда она шла, вѣнчанная скромностью; ее ждутъ на небѣ. «Ангелъ вѣщаетъ въ божественномъ провидѣніи: Господи, свѣтъ не надивится дѣяніямъ души, сіяніе которой проникаетъ въ самое небо; и оно, ни въ чемъ не знающее недостатка, кромѣ недостатка въ ней, проситъ ее у Господа, всѣ святые молятъ о томъ его Милость, одно лишь Милосердіе защищаетъ нашу (людскую) долю». Господь, вѣдающій, что говорятъ о мадоннѣ (Беатриче.), отвѣчаетъ такъ: «Милые мои, подождите спокойно, пусть ваша надежда пребываетъ пока, по моей волѣ, тамъ, гдѣ кто-то страшится ее утратить, кто скажетъ грѣшникамъ въ аду: я видѣлъ надежду блаженныхъ». Это — отрывокъ одной канцоны изъ «Vitа Nuovа» (5, ХІХ), еще не предвѣщающій Божественной Комедіи, но уже родственный ей по настроенію, по идеализаціи Беатриче.

Когда она умерла, Д. былъ неутѣшенъ: она такъ долго питала его чувство, такъ сроднилась съ его лучшими сторонами. Онъ припоминаетъ исторію своей недолговѣчной любви; ея послѣдніе идеалистическіе моменты, на которые смерть наложила свою печать, невольно заглушаютъ остальные;” въ выборѣ лирическихъ пьесъ, навѣянныхъ въ разное время любовью къ Беатриче и дающихъ канву Обновленной жизни, есть безотчетная преднамѣренность; все реально-игривое устранено, какъ напр. сонетъ о добромъ волшебникѣ; это не шло къ общему тону воспоминаній. «Обновленная жизнь» состоитъ изъ нѣсколькихъ сонетовъ и канцонъ, перемежающихся короткимъ разсказомъ, какъ біографическою нитью. Въ этой біографіи нѣтъ казовыхъ фактовъ; зато каждое ощущеніе, каждая встрѣча съ Беатриче, ея улыбка, отказъ въ привѣтѣ–все получаетъ серьезное значеніе, надъ которымъ поэтъ задумывается, какъ надъ совершившейся надъ нимъ тайной; и не

надъ нимъ однимъ, ибо Беатриче-вообще любовь, высокая, поднимающая. Послѣ первыхъ весеннихъ свиданій, нить дѣйствительности начинаетъ теряться въ мірѣ чаяній и ожиданій, таинственныхъ соотвѣтствій чиселъ три и девять и вѣщихъ видѣній, настроенныхъ любовно и печально, какъ бы въ тревожномъ сознаніи, что всему этому быть недолго. Мысли о смерти, пришедшія ему во время болѣзни, невольно переносятъ его къ Беатриче; онъ закрылъ глаза и начинается бредъ; ему видятся женщины, онѣ идутъ съ распущенными волосами и говорятъ: и ты также мрешь! Страшные образы шепчутъ: ты умеръ. редъ усиливается, уже Д. не сознаетъ, гдѣ онъ; новыя видѣнія: женщины идутъ, убитыя горемъ и плачутъ; солнце померкло и показались звѣзды, блѣдныя, тусклыя: онѣ тоже проливаютъ слёзы; птицы падаютъ мертвыми на-лету, земля дрожитъ, кто-то проходитъ мимо и говоритъ: неужели ты ничего не знаешь? твоя милая покинула этотъ свѣтъ. Д. плачетъ, ему представляется сонмъ ангеловъ, они несутся къ небу со словами: «Осанна въ вышнихъ»; передъ ними свѣтлое облачко. И въ то же время сердце подсказываетъ ему: твоя милая въ самомъ дѣлѣ скончалась. И ему кажется, что онъ идетъ поглядѣть на нее; женщины покрываютъ ее бѣлымъ покрываломъ; ея лицо спокойно, точно говоритъ: я сподобилась созерцать источникъ міра (5 ХХІП). 544377457745555555 хотѣлъ изобразить благотворное на него вліяніе Беатриче. Принялся и, вѣроятно, не кончилъ, по крайней мѣрѣ онъ сообщаетъ изъ нея лишь отрывокъ (5 ХХVІП): въ это время ему принесли вѣсть о смерти Беатриче, и слѣдующій параграфъ «Обновленной жизни» начинается словами Іереміи (Плачъ 1): «какъ одиноко стоитъ городъ нѣкогда многолюдный! Онъ сталъ, какъ вдова; великій между народами, князь надъ областями, сдѣлался данникомъ». Въ его аффектѣ утрата. Беатриче кажется ему общественной; онъ оповѣщаетъ о ней именитыхъ людей Флоренціи и также начинаетъ словами Іереміи (5 ХХХ1). Въ годовщину ея смерти онъ сидитъ и рисуетъ на дощечкѣ: выходитъ фигура ангела (5 ХХХV). Прошелъ еще годъ: Д. тоскуетъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ ищетъ утѣшенія въ серьезной работѣ мысли, вчитывается съ трудомъ въ Боэціево «Объ утѣшеніи философіи», слышитъ впервые, что Цицеронъ писалъ о томъ же въ своемъ разсужденіи «О дружбѣ» (Соnviviо П, 13). Его горе настолько улеглось, что, когда одна молодая красивая дама взглянула на него съ участьемъ, соболѣзнуя ему, въ немъ проснулось какое-то новое, неясное чувство, полное компромиссовъ съ старымъ, еще не забытымъ. Онъ начинаетъ увѣрять себя, что въ той красавицѣ пребываетъ та же любовь, которая” заставляетъ его лить слезы. Всякій разъ, когда она встрѣчалась съ нимъ, она глядѣла на него такъ же, блѣднѣя, какъ бы подъ вліяніемъ любви; это напоминало ему Беатриче: вѣдь она была такая же блѣдная. Онъ чувствуетъ, что, начинаетъ заглядываться на незнакомку и что тогда какъ прежде ея состраданіе вызывало въ немъ слезы, теперь онъ

[blocks in formation]

виду можно заключить, что они издалека. И должно быть–издалека; идутъ по незнаемому городу и не плачутъ, точно не вѣдаютъ причины общаго горя. «Если вы остановитесь и послушаете меня, то удалитесь въ слезахъ; такъ подсказываетъ мнѣ тоскующее сердце, Флоренція утратила свою Беатриче, и то, что можетъ о ней сказать человѣкъ, всякаго заставитъзаплакать (9XLI). И«Обновленная жизнь» кончается обѣщаніемъ поэта самому себѣ не говорить болѣе о ней, блаженной, пока онъ не въ состояніи будетъ сдѣлать это достойнымъ ея образомъ. «Для этого я тружусь, насколько могу,–про то она знаетъ; и если Господь продлитъ мнѣ жизнь, я надѣюсь сказать о ней, чего еще не было сказано ни объ одной женщинѣ, а затѣмъ да сподобитъ меня Богъ увидѣть ту, преславную, которая нынѣ созерцаетъ ликъ Благословеннаго отъ вѣка».

Такъ высоко поднятымъ, чистымъ явилось у Д. его чувство къ Беатриче въ заключительныхъ мелодіяхъ «Обновленной жизни», что какъ будто приготовляетъ опредѣленіе любви въ его «Пирѣ»: «это-духовное единеніе души съ любимымъ предметомъ (П1, 2); любовь разумная, свойственная только человѣку (въ отличіе отъ другихъ сродныхъ аффектовъ); это–стремленіе къ истинѣ и добродѣтели» (1П, 3). Не всѣ посвящены были въ это сокровенное пониманіе: для большинства Д. былъ просто амурнымъ поэтомъ, одѣвшимъ въ мистическія краски обыкновенную земную страсть, съ ея восторгами и паденіями; онъ

же оказался невѣрнымъ дамѣ своего сердца, 1

его могутъ упрекнуть въ непостоянствѣ (П1, 1), я этотъ упрекъ онъ ощущалъ, какъ тяжелый Укоръ, какъ позоръ (1, 1). Ему хотѣлось бы забыть мимолетную невѣрность сердца, возстановить для себя и для другихъ внутреннюю цѣльность— и онъ вноситъ поправку въ автобіографію, убѣждая себя, что невѣрность была только кажущаяся, перерыва не было; Что та сострадательная красавица, которая видимо нарушала его чувство, въ сущности питала его: она не кто иная, какъ «прекраснѣйшая и цѣломудренная дщерь Владыки міра, та, которую Пиѳагоръ назвалъ Философіей» (П, 16).”Философскія занятія Д. какъ разъ совпали съ періодомъ его скорби о Беатриче; онъ жилъ въ мірѣ отвлеченій и выражавшихъ Въ аллегорическихъ образовъ; не даромъ сострадательная красавица вызываетъ въ немъ Вопросъ—не въ ней ли та любовь, которая заставляетъ его страдать о Беатриче. Эта Складка мыслей объясняетъ безсознательный процессъ, которымъ преобразилась реальная 4ографія. Обновленной жизни; мадонна Фило

софія приготовляла пути, возвращала къ видимо забытой Беатриче.

Когда на 35-мъ году («на половинѣ жизненнаго пути») вопросы практики обступили Д., съ ихъ разочарованіями и неизбѣжной измѣНою Идеалу, и онъ самъ очутился въ ихъ водоворотѣ, границы его самоанализа расширились, и вопросы общественной нравственности получили въ немъ мѣсто на ряду съ вопроI сами личнаго преуспѣянія. Считаясь съ собой, онъ считается со своимъ обществомъ. Ему кажется, что всѣ плутаютъ въ темной чащѣ заблужденій, какъ самъ онъ въ первой пѣсни ! «Божественной Комедіи», и всѣмъ загородили I путь къ свѣту тѣ же символическіе звѣри; пантера–сладострастіе, левъ–гордыня, волчица–любостяжаніе. Послѣдняя, въ особенности, Заполонила міръ; можетъ быть, явится когданибудь освободитель, святой, нестяжательный, который, какъ борзой песъ (Veltro), загонитъ ее въ нѣдра ада; это будетъ спасеніемъ бѣдной Италіи. Но пути личнаго спасенія всѣмъ открыты: разумъ, самопознаніе, наука выводятъ человѣка къ разумѣнію истины, открываемой вѣрою, къ божественной благодати и любви. Это та же формула, какъ и въ «Обновленной жизни», исправленной міросозерцаніемъ Сonvivio. Беатриче уже готова была стать символомъ дѣятельной благодати; но разумъ, наука представятся теперь не въ схоластическомъ образѣ «мадонны Философіи», а въ образѣ Виргилія. Онъ водилъ своего Энея въ царство тѣней; теперь онъ будетъ руководителемъ Д., пока ему, язычнику, дозволено идти, чтобы сдать его на руки поэта Стація, котораго въ средніе вѣка, считали христіаниномъ; тотъ поведетъ его къ Беатриче. Такъ къ блужданію въ темномъ лѣсу пристраивается хожденіе по тремъ загробнымъ царствамъ. Связь между тѣмъ и другимъ мотивомъ нѣсколько внѣшняя, воспитательная: странствованія по обителямъ Ада, Чистилища и Рая — не выходъ изъ юдоли земныхъ заблужденій, а назиданіе примѣрами тѣхъ, которые нашли этотъ выходъ, либо не нашли его, или остановились на полупути. Въ иносказатель1 номъ смыслѣ, сюжетъ «Божественной Комедіи» —человѣкъ, поскольку, поступая праведно или неправедно, въ силу своей свободной воли, онъ подлежитъ награждающему или карающему Правосудію; цѣль поэмы–«вывести людей изъ ихъ бѣдственнаго состоянія къ состоянію блаженства». Такъ говорится въ посланіи къ Канъ Гранде делла Скала, властителю Вероны, которому Д., будто бы, посвятилъ послѣднюю часть своей комедіи, толкуя ея дословный и сокровенный аллегорическій смыслъ. Посланіе это заподозрѣно, какъ дантовское; но уже древнѣйшіе комментаторы комедіи, въ числѣ ихъ и сынъ Д., пользовались имъ, хотя и не называя автора; такъ или иначе, но воззрѣнія посланія сложились въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ Д., въ кружкѣ близкихъ къ нему людей.

Загробныя видѣнія и хожденія–одинъ изъ любимыхъ сюжетовъ стараго апокрифа и средневѣковой легенды. Они таинственно настраивали фантазію, пугали и манили грубымъ реализмомъ мученій и однообразной рос

« ПредыдущаяПродолжить »